﻿  ДАНИИЛ ХАРМС. РАССКАЗЫ 
 ГОЛУБАЯ ТЕТРАДЬ
 Был один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей. У него не было и волос, так что рыжим его называли условно.
 Говорить он не мог, так как у него не было рта. Носа тоже у него не было.
 У него не было даже рук и ног. И живота у него не было, и спины у него не было, и хребта у него не было, и никаких внутренностей у него не было. Ничего не было! Так что не понятно, о ком идет речь.
 Уж лучше мы о нем не будем больше говорить. 
 СЛУЧАИ
 Однажды Орлов объелся толченым горохом и умер. А Крылов, узнав об этом, тоже умер. А Спиридонов умер сам собой. А жена Спиридонова упала с буфета и тоже умерла. А дети Спиридонова утонули в пруду. А бабушка Спиридонова спилась и пошла по дорогам. А Михайлов перестал причесываться и заболел паршой. А Круглов нарисовал даму с кнутом в руках и сошел с ума. А Перекрестов получил телеграфом четыреста рублей и так заважничал, что его вытолкали со службы.
 Хорошие люди и не умеют поставить себя на твердую ногу. 
 ВЫВАЛИВАЮЩИЕСЯ СТАРУХИ
 Одна старуха от черезмерного любопытства вывалилась из окна, упала и разбилась.
 Из окна высунулась другая старуха и стала смотреть вниз на разбившуюся, но от черезмерного любопытства тоже вывалилась из окна, упала и разбилась.
 Потом из окна вывалилась третья старуха, потом четвертая, потом пятая.
 Когда вывалилась шестая старуха, мне надоело смотреть на них, и я пошел на Мальцевский рынок, где, говорят, одному слепому подарили вязаную шаль. 
 СОНЕТ
 Удивительный случай случился со мной: я вдруг позабыл, что идет раньше - 7 или 8?
 Я отправился к соседям и спросил их, что они думают по этому поводу.
 Каково же было их и мое удивление, когда они вдруг обнаружили, что тоже не могут вспомнить порядок счета. 1, 2, 3, 4, 5 и 6 помнят, а дальше забыли.
 Мы все пошли в коммерческий магазин "Гастроном", что на углу Знаменской и Бассейной улицы, и спросили кассиршу о нашем недоумении. Кассирша грустно улыбнулась, вынула изо рта маленький молоточек и, слегка подвигав носом, сказала:
 - По-моему, семь идет после восьми в том случае, когда восемь идет после семи.
 Мы поблагодарили кассиршу и с радостью выбежали из магазина. Но тут, вдумываясь в слова кассирши, мы опять приуныли, так как ее слова показались нам лишенными всякого смысла.
 Что нам было делать? Мы пошли в Летний сад и стали там считать деревья. Но, дойдя в счете до 6-ти, мы остановились и начали спорить: по мнению одних, дальше следовало 7, а по мнению других - 8.
 Мы спорили бы очень долго, но, по счастию, тут со скамейки свалился какой-то ребенок и сломал себе обе челюсти. Это отвлекло нас от нашего спора.
 А потом мы разошлись по домам. 
 ПЕТРОВ И КАМАРОВ
 Петров. Эй,Камаров!
 Давай ловить камаров!
 Камаров. Нет, я к этому еще не готов;
 Давай лучше ловить котов! 
 ОПТИЧЕСКИЙ ОБМАН
 Семен Семенович, надев очки, смотрит на сосну и видит: на сосне сидит мужик и показывает ему кулак.
 Семен Семенович, сняв очки, смотрит на сосну и видит, что на сосне никто не сидит.
 Семен Семенович, надев очки, смотрит на сосну и опять видит, что на сосне сидит мужик и показывает ему кулак.
 Семен Семенович, сняв очки, опять видит, что на сосне никто не сидит.
 Семен Семенович, опять надев очки, смотрит на сосну и опять видит, что на сосне сидит мужик и показывает ему кулак.
 Семен Семенович не желает верить в это явление и считает это явление оптическим обманом. 
 ПУШКИН И ГОГОЛЬ
 Гоголь падает из-за кулис на сцену и смирно лежит.
 Пушкин (выходит, спотыкается об Гоголя и падает). Вот черт! Никак об Гоголя!
 Гоголь (поднимаясь). Мерзопакость какая! Отдохнуть не дадут. (Идет, спотыкается об Пушкина и падает.) Никак об Пушкина спотыкнулся!
 Пушкин (поднимаясь). Ни минуты покоя! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает.) Вот черт! Никак опять об Гоголя!
 Гоголь (поднимаясь). Вечно во всем помеха! (Идет, спотыкается об Пушкина и падает.) Вот мерзопакость! Опять об Пушкина!
 Пушкин (поднимаясь). Хулиганство! Сплошное хулиганство! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает.) Вот черт! Опять об Гоголя!
 Гоголь (поднимаясь). Это издевательство сплошное! (Идет, спотыкается об Пушкина и падает.) Опять об Пушкина!
 Пушкин (поднимаясь). Вот черт! Истинно, что черт! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает.) Об Гоголя!
 Гоголь (поднимаясь). Мерзопакость! (Идет, спотыкается об Пушкина и падает.) Об Пушкина!
 Пушкин (поднимаясь). Вот черт! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает за кулисы.) Об Гоголя!
 Гоголь (поднимаясь). Мерзопакость! (Уходит за кулисы.)
 За сценой слышен голос Гоголя: "Об Пушкина!"
 Занавес 
 СТОЛЯР КУШАКОВ
 Жил-был столяр. Звали его Кушаков.
 Однажды вышел он из дома и пошел в лавочку, купить столярного клея.
 Была оттепель, и на улице было очень скользко.
 Столяр прошел несколько шагов, поскользнулся, упал и расшиб себе лоб.
 - Эх! - сказал столяр, встал, пошел в аптеку, купил пластырь и заклеил себе лоб.
 Но когда он вышел на улицу и сделал несколько шагов, он опять поскользнулся, упал и расшиб себе нос.
 - Фу! - сказал столяр, пошел в аптеку, купил пластырь и заклеил пластырем себе нос.
 Потом он опять вышел на улицу, опять поскользнулся, упал и расшиб себе щеку.
 Пришлось опять пойти в аптеку и заклеить пластырем щеку.
 - Вот что, -- сказал столяру аптекарь, - вы так часто падаете и расшибаетесь, что я советую вам купить пластырей несколько штук.
 - Нет, - сказал столяр, - больше не упаду!
 Но когда он вышел на улицу, то опять поскользнулся, упал и расшиб себе подбородок.
 - Паршивая гололедица! - закричал столяр и опять побежал в аптеку.
 - Ну вот видите, - сказал аптекарь. - Вот вы опять упали.
 - Нет! - закричал столяр. - Ничего слышать не хочу! Давайте скорее пластырь!
 Аптекарь дал пластырь; столяр заклеил себе подбородок и побежал домой.
 А дома его не узнали и не пустили в квартиру.
 - Я столяр Кушаков! - кричал столяр.
 - Рассказывай! - отвечали из квартиры и заперли дверь на крюк и на цепочку.
 Столяр Кушаков постоял на лестнице, плюнул и пошел на улицу. 
 СУНДУК
 Человек с тонкой шеей забрался в сундук, закрыл за собой крышку и начал задыхаться.
 - Вот, - говорил, задыхаясь, человек с тонкой шеей, - я запыхаюсь в сундуке, потому что у меня тонкая шея. Крышка сундука закрыта и не пускает ко мне воздуха. Я буду задыхаться, но крышку сундука все равно не открою. Постепенно я буду умирать. Я увижу борьбу жизни и смерти. Бой произойдет неестественный, при равных шансах, потому что естественно побеждает смерть, а жизнь, обреченная на смерть, только тщетно борется с врагом, до последней минуты не теряя напрасной надежды. В этой же борьбе, которая произойдет сейчас, жизнь будет знать способ своей победы: для этого жизни надо заставить мои руки открыть крышку сундука. Посмотрим: кто кого? Только вот ужасно пахнет нафталином. Если победит жизнь, я буду вещи в сундуке пересыпать махоркой... Вот началось: я больше не могу дышать. Я погиб, это ясно! Мне уже нет спасения! И ничего возвышенного нет в моей голове. Я задыхаюсь!..
 Ой! Что же это такое? Сейчас что-то произошло, но я не могу понять, что именно. Я что-то видел или что-то слышал ...
 Ой! Опять что-то произошло! Боже мой! Мне нечем дышать. Я, кажется, умираю...
 А это еще что такое? Почему я пою? Кажется, у меня болит шея... Но где же сундук? Почему я вижу все, что находится у меня в комнате? Да никак я лежу на полу! А где же сундук?
 Человек с тонкой шеей поднялся с пола и посмотрел кругом. Сундука нигде не было. На стульях и на кровати лежали вещи, вынутые из сундука, а сундука нигде не было.
 Человек с тонкой шеей сказал:
 - Значит, жизнь победила смерть неизвестным для меня способом. 
 СЛУЧАЙ С ПЕТРАКОВЫМ
 Вот однажды Петраков хотел спать лечь, да лег мимо кровати. Так он об пол ударился, что лежит на полу и встать не может.
 Вот Петраков собрал последние силы и встал на четверинки. А силы его покинули, и он опять упал на живот и лежит.
 Лежал Петраков на полу часов пять. Сначала просто так лежал, а потом заснул.
 Сон подкрепил силы Петракова. Он проснулся совершенно здоровым, встал, прошелся по комнате и лег осторожно на кровать. "Ну, - думает, - теперь посплю". А спать-то уже и не хочется. Ворочается Петраков с боку на бок и никак заснуть не может.
 Вот, собственно, и все. 
 ИСТОРИЯ ДЕРУЩИХСЯ
 Алексей Алексеевич подмял под себя Андрея Карловича и, набив ему морду, отпустил его.
 Андрей Карлович, бледный от бешенства, кинулся на Алексея Алексеевича и ударил его по зубам.
 Алексей Алексеевич, не ожидая такого быстрого нападении, повалился на пол, а Андрей Карлович сел на него верхом, вынул у себя изо рта вставную челюсть и так обработал ею Алексея Алексеевича, что Алексей Алексеевич поднялся с полу с совершенно искалеченным лицом и рваной ноздрей. Держась руками за лицо, Алексей Алексеевич убежал.
 А Андрей Карлович протер свою вставную челюсть, вставил ее себе в рот, пощелкал зубами и, убедившись, что челюсть пришлась на место, осмотрелся вокруг и, не видя Алексея Алексеевича, пошел его разыскивать. 
 СОН
 Калугин заснул и увидел сон, будто он сидит в кустах, а мимо кустов проходит милиционер.
 Калугин проснулся, почесал рот и опять заснул, и опять увидел сон, будто он идет мимо кустов, а в кустах притаился и сидит милиционер.
 Калугин проснулся, подложил поп голову газету, чтобы не мочить слюнями подушку, и опять заснул, и опять увидел сон, будто он сидит в кустах, а мимо кустов проходит милиционер.
 Калугин проснулся, переменил газету, лег и заснул опять. Заснул и опять увидел сон, будто он идет мимо кустов, а в кустах сидит милиционер.
 Тут Калугин проснулся и решил больше не спать, но моментально заснул и увидел сон, будто он сидит за милиционером, а мимо проходят кусты.
 Калугин закричал и заметался в кровати, но проснуться уже не мог.
 Калугин спал четыре дня и четыре ночи подряд, и на пятый пень проснулся таким тощим, что сапоги пришлось подвязывать к ногам веревочкой, чтобы они не сваливались.
 В булочной, где Калуги всегда покупал пшеничный хлеб, его не узнали и подсунули ему полуржаной.
 А санитарная комиссия, ходя по квартирам и увидя Калугина, нашла его антисанитарным и никуда не годным и приказала жакту выкинуть Калугина вместе с сором.
 Калугина сложили пополам и выкинули его как сор. 
 МАТЕМАТИК И АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ
 Математик (вынимая из головы шар).
 Я вынул из головы шар.
 Я вынул из головы шар.
 Я вынул из головы шар.
 Я вынул из головы шар.
 Андрей Семенович. Положь его обратно.
 Положь его обратно.
 Положь его обратно.
 Положь его обратно.
 Математик. Нет, не положу!
 Нет, не положу!
 Нет, не положу!
 Нет, не полощу!
 Андрей Семенович. Ну и не клади.
 Ну и не клади.
 Ну и не клади.
 Математик. Вот и не положу!
 Вот и не положу!
 Вот и не положу!
 Андрей Семенович. Ну и ладно.
 Ну и ладно.
 Ну и ладно.
 Математик. Вот я и победил!
 Вот я и победил!
 Вот я и победил!
 Андрей Семенович. Ну победил и успокойся!
 Математик.
 Нет, не успокоюсь!
 Нет, не успокоюсь!
 Нет, не успокоюсь!
 Андрей Семенович. Хоть ты и математик, а, честное слово, ты неумен.
 Математик. Нет, умен и знаю очень много!
 Нет, умен и знаю очень много!
 Нет, умен и знаю очень много!
 Андрей Семенович. Много, да только все ерунду.
 Математик. Нет, не ерунду!
 Нет, не ерунду!
 Нет, не ерунду!
 Андрей Семенович. Надоело мне с тобой препираться!
 Математик. Нет, не надоело!
 Нет, не надоело!
 Нет, не надоело!
 Андрей Семенович досадливо машет рукой и уходит. Математик, постояв минуту, уходит вслед за Андреем Семеновичем. Занавес 
 МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК, УДИВИВШИЙ СТОРОЖА
 - Ишь ты! - сказал сторож, рассматривая муху. - Ведь если помазать ее столярным клеем, то ей, пожалуй, и конец придет. Вот ведь история! От простого клея! 
 - Эй ты, леший! - окрикнул сторожа молодой человек в желтых перчатках.
 Сторож сразу же понял, что это обращаются к нему, но продолжал смотреть на муху.
 - Не тебе, что ли, говорят? - крикнул опять молодой человек. - Скотина!
 Сторож раздавил муху пальцем и, не поворачивая головы к молодому человеку, сказал:
 - А ты чего, срамник, орешь-то? Я и так слышу. Нечего орать-то!
 Молодой человек почистил перчатками свои брюки и деликатным голосом спросил:
 - Скажите, дедушка, как тут пройти на небо?
 Сторож посмотрел на молодого человека, прищурил один глаз, потом прищурил другой, потом почесал себе бородку, еще раз посмотрел на молодого человека и сказал:
 - Ну, нечего тут задерживаться, проходите мимо.
 - Извините, - сказал молодой человек, - ведь я по срочному делу. Там для меня уже и комната приготовлена.
 - Ладно, - сказал сторож, - покажи билет.
 - Билет не у меня; они говорили, что меня и так пропустят, - сказал молодой человек, заглядывая в лицо сторожу.
 - Ишь ты! - сказал сторож.
 - Так как же? - спросил молодой человек. - Пропустите?
 - Ладно, ладно, - сказал сторож. - Идите.
 - А как пройти-то? Куда? - спросил молодой человек. - Ведь я и дороги-то не знаю.
 - Вам куда нужно? - спросил сторож, делая строгое лицо.
 Молодой человек прикрыл рот ладонью и очень тихо сказал:
 - На небо!
 Сторож наклонился вперед, подвинул правую ногу, чтобы встать потверже, пристально посмотрел на молодого человека и сурово спросил:
 - Ты чего? Ваньку валяешь?
 Молодой человек улыбнулся, поднял руку в желтой перчатке, помахал ею над головой и вдруг исчез.
 Сторож понюхал воздух. В воздухе пахло жжеными перьями.
 - Ишь ты! - сказал сторож, распахнул куртку, почесал себе живот, плюнул в то место, где стоял молодой человек, и медленно пошел в свою сторожку. 
 ЧЕТЫРЕ ИЛЛЮСТРАЦИИ ТОГО, КАК НОВАЯ ИДЕЯ ОГОРАШИВАЕТ ЧЕЛОВЕКА, К НЕЙ НЕ ПОДГОТОВЛЕННОГО
 Писатель. Я писатель.
 Читатель. А, по-моему, ты г... о!
 Писатель стоит несколько минут потрясенный этой новой идеей и падает замертво. Его выносят.
 Художник. Я художник.
 Рабочий. А, по-моему, ты г... о!
 Художник тут же побелел как полотно,
 И как тростинка закачался,
 И неожиданно скончался.
 Его выносят.
 Композитор. Я композитор.
 Ваня Рублев. А, по-моему, ты .....!
 Композитор, тяжело дыша, так и осел. Его неожиданно выносят.
 Химик. Я химик.
 Физик. А, по-моему, ты .....!
 Химик не сказал больше ни слова и тяжело рухнул на пол. 
 ПОТЕРИ
 Андрей Андреевич Мясов купил на рынке фитиль и понес его помой.
 По дороге Андрей Андреевич потерял фитиль и зашел в магазин купить полтораста грамм полтавской колбасы. Потом Андрей Андреевич зашел в молокосоюз и купил бутылку кефира, потом выпил в ларьке маленькую кружечку хлебного кваса и встал в очередь за газетой. Очередь была довольно длинная, и Андрей Андреевич простоял в очереди не менее двадцати минут, но, когда он подходил к газетчику, то газеты перед самым его носом кончились.
 Андрей Андреевич потоптался на месте и пошел помой, но по дороге потерял кефир и завернул в булочную, купил французскую булку, но потерял полтавскую колбасу.
 Тогда Андрей Андреевич пошел прямо домой, но по дороге упал, потерял французскую булку и сломал свои пенсне.
 Домой Андрей Андреевич пришел очень злой и сразу лег спать, но долго не мог заснуть, а когда заснул, то увидел сон: будто он потерял зубную щетку и чистит зубы каким-то подсвечником. 
 МАКАРОВ И ПЕТЕРСЕН
 N 3
 Макаров. Тут, в этой книге, написано о наших желаниях и об исполнении их. Прочти эту книгу, и ты поймешь, как суетны наши желания. Ты также поймешь, как легко исполнить желание другого и как трудно исполнить желание свое.
 Петерсен. Ты что-то заговорил больно торжественно. Так говорят вожди индейцев.
 Макаров. Эта книга такова, что говорить о ней надо возвышенно. Даже думая о ней, я снимаю шапку.
 Петерсен. А руки моешь, прежде чем коснуться этой книги?
 Макаров. Да, и руки надо мыть.
 Петерсен. Ты и ноги на всякий случай вымыл бы.
 Макаров. Это неостроумно и грубо.
 Петерсен. Да что же это за книга?
 Макаров. Название этой книги таинственно...
 Петерсен. Хи-хи-хи!
 Макаров. Называется эта книга МАЛГИЛ.
 Петерсен исчезает.
 Макаров. Господи! Что же это такое? Петерсен!
 Голос Петерсена. Что случилось, Макаров! Где я?
 Макаров. Где ты? Я тебя не вижу?
 Голос Петерсена. А ты где? Я тоже тебя не вижу!.. Что это за шары?
 Макаров. Что же делать? Петерсен, ты слышишь меня?
 Голос Петерсена. Слышу! Но что такое случилось? И что это за шары?
 Макаров. Ты можешь двигаться?
 Голос Петерсена. Макаров! Ты видишь эти шары?
 Макаров. Какие шары?
 Голос Петерсена. Пустите!.. Пустите меня!.. Макаров!..
 Тихо. Макаров стоит в ужасе, потом хватает книгу и раскрывает ее.
 Макаров (читает). "... Постепенно человек теряет свою форму и становится шаром. И, став шаром, человек утрачивает все свои желания".
 Занавес 
 СУД ЛИНЧА
 Петров садится на коня и говорит, обращаясь к толпе, речь, о том, что будет, если на месте, где находится общественный сад, будет построен американский небоскреб. Толпа слушает и, видимо, соглашается. Петров записывает что-то у себя в записной книжечке. Из толпы выделяется человек среднего роста и спрашивает Петрова, что он записал у себя в записной книжечке. Петров отвечает, что это касается только его самого. Человек среднего роста наседает. Слово за слово, и начинается распря. Толпа принимает сторону человека среднего роста, и Петров, спасая свою жизнь, погоняет коня и скрывается за поворотом. Толпа волнуется и, за неимением другой жертвы, хватает человека среднего роста и отрывает ему голову. Оторванная голова катится по мостовой и застревает в люке для водостока. Толпа удовлетворив свои страсти, - расходится. 
 ВСТРЕЧА
 Вот однажды один человек пошел на службу, да по дороге встретил другого человека, который, купив польский батон, направлялся к себе восвояси.
 Вот, собственно, и все. 
 НЕУДАЧНЫЙ СПЕКТАКЛЬ
 На сцену выходит Петраков-Горбунов, хочет что-то сказать, но икает. Его начинает рвать. Он уходит. Выходит Притыкин.
 Притыкин. Уважаемый Петраков-Горбунов должен сооб... (Его рвет, и он убегает.)
 Выходит Макаров.
 Макаров. Егор... (Макарова рвет. Он убегает.)
 Выходит Серпухов.
 Серпухов. Чтобы не быть... (Его рвет, он убегает.)
 Выходит Курова.
 Курова. Я была бы... (Ее рвет, она убегает.)
 Выбегает маленькая девочка.
 Маленькая девочка. Папа просил передать вам всем, что театр закрывается. Нас всех тошнит!
 Занавес 
 ТЮК
 Лето. Письменный стол. Направо дверь. На стене картина. На картине нарисована лошадь, а в зубах у лошади цыган. Ольга Петровна колет дрова. При каждом ударе с носа Ольги Петровны соскакивает пенсне.
 Евдоким Осипович сидит в креслах и курит.
 Ольга Петровна (ударяет колуном по полену, которое, однако, нисколько не раскалывается).
 Евдоким Осипович: Тюк!
 Ольга Петровна (надевая пенсне, бьет но полену).
 Евдоким Осипович: Тюк!
 Ольга Петровна (надевая пенсне, бьет по полену).
 Евдоким Осипович: Тюк!
 Ольга Петровна (надевая пенсне, бьет по полену).
 Евдоким Осипович: Тюк!
 Ольга Петровна (надевая пенсне): Евдоким Осипович! Я вас прошу: не говорите этого слова "тюк".
 Евдоким Осипович: Хорошо, хорошо.
 Ольга Петровна (ударяет колуном по полену).
 Евдоким Осипович: Тюк!
 Ольга Петровна (надевая пенсне): Евдоким Осипович! Вы обещали мне не говорить этого слова "тюк"!
 Евдоким Осипович: Хорошо, хорошо, Ольга Петровна! Больше не буду.
 Ольга Петровна (ударяет колуном по полену).
 Евдоким Осипович: Тюк!
 Ольга Петровна (надевая пенсне). Это безобразие! Взрослый, пожилой человек и не понимает простой человеческой просьбы!
 Евдоким Осипович: Ольга Петровна! Вы можете спокойно продолжать вашу работу. Я больше мешать не буду.
 Ольга Петровна: Ну я прошу вас, я очень прошу вас: дайте мне расколоть хотя бы это полено!
 Евдоким Осипович: Колите, конечно, колите!
 Ольга Петровна (ударяет колуном по полену).
 Евдоким Осипович: Тюк!
 Ольга Петровна роняет колун, открывает рот, но ничего не может сказать. Евдоким Осипович встает с кресел, оглядывает Ольгу Петровну с головы до ног и медленно уходит. Ольга Петровна стоит неподвижно, с открытым ртом и смотрит на удаляющегося Евдокима Осиповича. Занавес медленно опускается. 
 ЧТО ТЕПЕРЬ ПРОДАЮТ В МАГАЗИНАХ
 Коратыгин пришел к Тикакееву и не застал его дома.
 А Тикакеев в это время был в магазине и покупал там сахар, мясо и огурцы.
 Коратыгин потолкался возле дверей Тикакеева и собрался уже писать записку, вдруг смотрит, идет сам Тикакеев и несет в руках клеенчатую кошелку.
 Коратыгин увидал Тикакеева и кричит ему:
 - А я вас уже целый час жду!
 - Неправда, - говорит Тикакеев, - я всего двадцать пять минут как из дома.
 - Ну уж этого я не знаю, - сказал Коратыгин, - а только я тут уже целый час.
 - Не врите! - сказал Тикакеев. - Стыдно врать.
 - Милостивейший государь! - сказал Коратыгин. - Потрудитесь выбирать выражения.
 - Я считаю... - начал было Тикакеев, но его перебил Коратыгин :
 - Если вы считаете... - сказал он. Но тут Коратыгина перебил Тикакеев и сказал:
 - Сам-то ты хорош!
 Эти слова так взбесили Коратыгина, что он зажал пальцем одну ноздрю, а другой ноздрей сморкнулся в Тикакеева.
 Тогда Тикакеев выхватил из кошелки самый большой огурец и ударил им Коратыгина по голове.
 Коратыгин схватился руками за голову, упал и умер.
 Вот какие большие огурцы продают теперь в магазинах! 
 МАШКИН УБИЛ КОШКИНА
 Товарищ Кошкин танцевал вокруг товарища Машкина.
 Тов. Машкин следил глазами за тов. Кошкиным.
 Тов. Кошкин оскорбительно махал руками и противно выворачивал ноги.
 Тов. Машкин нахмурился.
 Тов. Кошкин пошевелил животом и притопнуп правой ногой.
 Тов. Машкин вскрикнул и кинулся на тов. Кошкина.
 Тов. Кошкин попробовал убежать, но спотыкнулся и был настигнут тов. Машкиным.
 Тов. Машкин ударил кулаком по голове тов. Кошкина.
 Тов. Кошкин вскрикнул и упал на четверинки.
 Тов. Машкин двинул тов. Кошкина ногой под живот и еще раз ударил его кулаком по затылку.
 Тов. Кошкин растянулся на полу и умер.
 Машкин убил Кошкина. 
 СОН ДРАЗНИТ ЧЕЛОВЕКА
 Марков снял сапоги и, вздохнув, лег на диван.
 Ему хотелось спать, но как только он закрывал глаза, желание спать моментально проходило. Марков открывал глаза и тянулся рукой за книгой. Но сон опять налетал на него, и, не дотянувшись до книги, Марков ложился и снова закрывал глаза. Но лишь только глаза закрывались, сон улетал опять, и сознание становилось таким ясным, что Марков мог в уме решать алгебраические задачи на уравнения с двумя неизвестными.
 Долго мучился Марков, не зная, что ему делать: спать или бодрствовать? Наконец, измучившись и возненавидев самого себя и свою комнату, Марков надел пальто и шляпу, взял в руку трость и вышел на улицу. Свежий ветерок успокоил Маркова, ему стало радостнее на душе и захотелось вернуться обратно к себе в комнату.
 Войдя в свою комнату, он почувствовал в теле приятную усталость и захотел спать. Но только он лег на диван и закрыл глаза, - сон моментально испарился.
 С бешенством вскочил Марков с дивана и, без шапки и без пальто, помчался по направлению к Таврическому саду. 
 ОХОТНИКИ
 На охоту поехало шесть человек, а вернулось-то только четыре.
 Двое-то не вернулись.
 Окнов, Козлов, Стрючков и Мотьшьков благополучно вернулись домой, а Широков и Каблуков погибли на охоте.
 Окнов целый день ходил потом расстроенный и даже не хотел ни с кем разговаривать. Козлов неотступно ходил следом за Окновым и приставая к нему с различными вопросами, чем и довел Окнова до высшей точки раздражения.
 Козлов. Хочешь закурить?
 Окнов. Нет.
 Козлов. Хочешь, я тебе принесу вон ту вон штуку?
 Окнов. Нет.
 Козлов. Может быть, хочешь, я тебе расскажу что-нибудь смешное?
 Окнов. Нет.
 Козлов. Ну, хочешь пить? У меня вот тут вот есть чай с коньяком.
 Окнов. Мало того, что я тебя сейчас этим камнем по затылку ударил, я тебе еще оторву ногу.
 Стрючков и Мотыльков. Что вы делаете? Что вы делаете?
 Козлов. Приподнимите меня с земли.
 Мотыльков. Ты не волнуйся, рана заживет.
 Козлов. А где Окнов?
 Окнов (отрывая Козлову ногу) . Я тут, недалеко!
 Козлов. Ох, матушки! Сеа-па-си!
 Стрючков и Мотыльков. Никак он ему и ногу оторвал!
 Окнов. Оторвал и бросил ее вон туда!
 Стрючков. Это злодейство!
 Окнов.Что-о?
 Стрючков. ...Ейство...
 Окнов. Ка-а-ак?
 Стрючков. Нь... нь... нь... никак.
 Козлов. Как же я пойду до дома?
 Мотыльков. Не беспокойся, мы тебе приделаем деревяшку.
 Стрючков. Ты на одной ноге стоять можешь?
 Козлов. Могу, но не очень-то.
 Стрючков. Ну мы тебя поддержим.
 Окнов. Пустите меня к нему!
 Стрючков. Ой нет, лучше уходи!
 Окнов. Нет, пустите!.. Пустите!.. Пусти... Вот что я хотел сделать!
 Стрючков и Мотыльков. Какой ужас!
 Окнов. Ха-ха-ха!
 Мотыльков. А где же Козлов?
 Стрючков. Он уполз в кусты!
 Мотыльков. Козлов, ты тут?
 Козлов. Шаша..!
 Мотыльков. Вот ведь до чего дошел!
 Стрючков. Что же с ним делать?
 Мотыльков. А тут уж ничего с ним не поделаешь. По-моему, его надо просто удавить. Козлов! А, Козлов? Ты меня слышишь?
 Козлов. Ох, слышу, да плохо.
 Мотыльков. Ты, брат, не горюй. Мы сейчас тебя удавим. Постой!.. Вот... вот... вот.
 Стрючков. Вот сюда вот еще! Так, так, так! Ну-ка еще... Ну, теперь готово!
 Мотыльков. Теперь готово!
 Окнов. Господи благослови! 
 ИСТОРИЧЕСКИЙ ЭПИЗОД
 В.Н. Петрову
 Иван Иванович Сусанин (то самое историческое лицо, которое положило свою жизнь за царя и впоследствии было воспето оперой Глинки) зашел однажды в русскую харчевню и, сев за стол, потребовал себе антрекот. Пока хозяин харчевни жарил антрекот, Иван Иванович закусил свою бороду зубами и задумался: такая у него была привычка.
 Прошло тридцать пять колов времени, и хозяин принес Ивану Ивановичу антрекот на круглой деревянной дощечке. Иван Иванович был голоден и, по обычаю того времени, схватил антрекот руками и начал его есть. Но, торопясь утолить свой голод, Иван Иванович так жадно набросился на антрекот, что забыл вынуть изо рта свою бороду и съел антрекот с куском своей бороны.
 Вот тут-то и произошла неприятность, так как не прошло и пятнадцати колов времени, как в животе у Ивана Ивановича начались сильные рези. Иван Иванович вскочил из-за стола и ринулся на двор. Хозяин крикнул было Ивану Ивановичу: "Зри, како твоя брада клочна!" Но Иван Иванович, не обращая ни на что внимания, выбежал на двор.
 Тогда боярин Ковшегуб, сидящий в углу харчевни и пьющий сусло, ударил кулаком по столу и вскричал: "Кто есть сей?" А хозяин, низко кланяясь, ответил боярину: "Сие есть наш патриот Иван Иванович Сусанин". "Во как!" - сказал боярин, допивая свое сусло.
 "Не угодно ли рыбки?" - спросил хозяин. "Пошел ты к бую!" - крикнул боярин и пустил в хозяина ковшом. Ковш просвистел возле хозяйской головы, вылетел через окно на двор и хватил по зубам сидящего орлом Ивана Ивановича. Иван Иванович схватился рукой за щеку и повалился на бок.
 Тут справа из сарая выбежал Карп и, перепрыгнув через корыто, в котором среди помой лежала свинья, с криком побежал к воротам. Из харчевни выглянул хозяин. "Чего ты орешь?" - спросил он Карпа. Но Карп, ничего не отвечая, убежал.
 Хозяин вышел на двор и увидел Сусанина, лежащего неподвижно на земле. Хозяин подошел поближе и заглянул ему в лицо. Сусанин пристально глядел на хозяина. "Так ты жив?" - спросил хозяин. Жив, да тилько страшусь, что меня еще чем-нибудь ударят", - сказал Сусанин. "Нет, - сказал хозяин, - не страшись. Это тебя боярин Ковшегуб чуть не убил, а теперь он ушедши". "Ну слава Тебе, Боже! - сказал Иван Сусанин, поднимаясь с земли. - Я человек храбрый, да тилько зря живот покладать не люблю. Вот я приник к земле и ждал: чего дальше будет? Чуть что, я бы на животе до самой Елдыриной слободы бы уполз... Евона как щеку разнесло. Батюшки! Полбороды отхватило!" "Это у тебя еще и раньше так было", - сказал хозяин. "Как это так раньше? - вскричал патриот Сусанин. - Что же, по-твоему, я так с клочной бородой ходил?" "Ходил", - сказал хозяин. "Аж ты, мяфа", - проговорил Иван Сусанин. Хозяин зажмурил глаза и, размахнувшись, со всего маху, звезданул Сусанина по уху. Патриот Сусанин рухнул на землю и замер. "Вот тебе! Сам ты мяфа!" - сказал хозяин и удалился в харчевню.
 Несколько колов времен Сусанин лежал на земле и прислушивался, но, не слыша ничего подозрительного, осторожно приподнял голову и осмотрелся. На дворе никого не было, если не считать свиньи, которая, вывалившись из корыта, валялась теперь в грязной луже. Иван Сусанин, озираясь, подобрался к воротам. Ворота, по счастию, были открыты, и патриот Иван Сусанин, извиваясь по земле как червь, пополз по направлению к Елдыриной слободе.
 Вот эпизод из жизни знаменитого исторического лица, которое положило свою жизнь за царя и было впоследствии воспето в опере Глинки. 
 ФЕДЯ ДАВИДОВИЧ
 Федя долго подкрадывался к масленке, и наконец улучшив момент, когда жена нагнулась, чтобы состричь на ноге ноготь, быстро, одним движением, вынул пальцем из масленки все масло и сунул его себе в рот. Закрывая масленку, Федя нечаянно звякнул крышкой. Жена сейчас же выпрямилась и, увидя пустую масленку, указала на нее ножницами и строго сказала:
 - Масла в масленке нет. Где оно?
 Федя сделал удивленные глаза и, вытянув шею, заглянул в масленку.
 - Это масло у тебя во рту, - сказала жена, показывая ножницами на Федю.
 Федя отрицательно замотал головой.
 - Ага, - сказали жена, - Ты молчишь и мотаешь головой, потому что у тебя рот набит маслом.
 Федя вытаращил глаза и замахал на жену руками, как бы говоря: "что ты, что ты, ничего подобного!" Но жена сказала:
 - Ты врешь. Открой рот.
 - Мм, - сказал Федя.
 - Открой рот, - повторила жена.
 Федя растопырил пальцы и замычал, как бы говоря: "Ах да, совсем было забыл. Сейчас приду", и встал, собираясь выйти из комнаты.
 - Стой! - крикнула жена.
 Но Федя прибавил шагу и скрылся за дверью. Жена кинулась за ним, но около двери остановилась, так как была голой и в таком виде не могла выйти в коридор, где ходили другие жильцы этой квартиры.
 - Ушел, - сказала жена, садясь на диван. - Вот черт!
 А Федя, дойдя по коридору до двери, на которой висела надпись: "Вход категорически воспрещен", открыл эту дверь и вошел в комнату.
 Комната, в которую вошел Федя, была узкой и длинной, с окном, занавешенным газетной бумагой. В комнате справа у стены стояла грязная ломаная кушетка, а у окна стол, который был сделан из доски, положенной одним концом на ночной столик, а другим на спинку стула. На стене слева висела двойная полка, на которой лежало неопределенно что. Больше в комнате ничего не было, если не считать лежащего на кушетке человека с бледно-зеленым лицом, одетого в длинный и рваный коричневый сюртук и в черные нанковые штаны, из которых торчали чисто вымытые босые ноги. Человек этот не спал и пристально смотрел на вошедшего.
 Федя поклонился, шаркнул ножкой и, вынув пальцем изо рта масло, показал его лежащему человеку.
 - Полтора, - сказал хозяин комнаты, не меняя позы.
 - Маловато, - сказал Федя.
 - Хватит, - сказан хозяин комнаты.
 - Ну ладно, - сказал Федя и, сняв масло с пальца, положил его на полку.
 - За деньгами придешь завтра утром, - сказал хозяин.
 - Ой, что вы! - вскричал Федя. - Мне ведь их сейчас нужно. И ведь полтора рубля всего...
 - Пошел вон, - сухо сказал хозяин, и Федя на цыпочках выбежал из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. 
 АНЕКДОТЫ ИЗ ЖИЗНИ ПУШКИНА
 1.
 Пушкин был поэтом и все что-то писал. Однажды Жуковский застал его за писанием и громко воскликнул: "Да никако ты писака!"
 С тех пор Пушкин очень полюбил Жуковского и стал называть его по-приятельски просто Жуковым.
 2.
 Как известно, у Пушкина никогда не росла борола. Пушкин очень этим мучался и всегда завидовал Захарьину, у которого, наоборот, борода росла вполне прилично. "У него - ростет, а у меня - не ростет", - частенько говаривал Пушкин, показывая ногтями на Захарьина. И всегда был прав.
 3.
 Однажды Петрушевский сломал свои часы и послал за Пушкиным, Пушкин пришел, осмотрел часы Петрушевского и положил их обратно на стул. "Что скажешь, брат Пушкин?" - спросил Петрушевский. "Стоп машина", - сказал Пушкин.
 4.
 Когда Пушкин сломал себе ноги, то стал передвигаться на колесах. Друзья любили дразнить Пушкина и хватали его за эти колеса. Пушкин злился и писал про друзей ругательные стихи. Эти стихи он называл эрпигармами.
 5.
 Лето 1829 года Пушкин провел в деревне. Он вставал рано утром, выпивал жбан парного молока и бежал к реке купаться. Выкупавшись в реке, Пушкин ложился на траву и спал до обеда. После обеда Пушкин спал в гамаке. При встрече с вонючими мужиками Пушкин кивал им головой и зажимал пальцами свой нос. А вонючие мужики ломали свои шапки и говорили: "это ничаво".
 6.
 Пушкин любил кидаться камнями. Как увидит камни, так и начнет ими кидаться. Иногда так разойдется, что стоит весь красный, руками машет, камнями кидается, просто ужас!
 7.
 У Пушкина было четыре сына, и все идиоты. Один не умел даже сидеть на стуле и все время падал. Пушкин-то и сам довольно плохо сидел на стуле. Бывало, сплошная умора: сидят они за столом: на одном конце Пушкин все время со ступа падает, а на другом конце - его сын. Просто хоть святых вон выноси! 
 НАЧАЛО ОЧЕНЬ ХОРОШЕГО ЛЕТНЕГО ДНЯ
 (симфония)
 Чуть только прокричал петух, Тимофей выскочил из окошка на крышу и напугал всех, кто проходил в это время по улице. Крестьянин Харитон остановился, поднял камень и пустит им в Тимофея. Тимофей купаю исчез. "Вот ловкач!" - закричало человеческое стало, и некто Зубов разбежался и со всего маху двинулся головой об стену. "Эх!" - вскрикнула баба с флюсом. Но Комаров сделал этой бабе тепель-тапель, и баба с воем убежала в подворотню. Мимо шел Фетелюшин и посмеивался. К нему подошел Комаров и сказал: "Эй ты, сало!" и ударил Фетелюшина по животу. Фетелюшин прислонился к стене и начал икать. Ромашкин плевался сверху из окна, стараясь попасть в Фетелюшина. Тут же невдалеке носатая баба била корытом своего ребенка. А молодая, толстенькая мать терла хорошенькую девочку лицом о кирпичную стену. Маленькая собачка, сломав свою тоненькую ножку, валялась на панели. Маленький мальчик ел из плевательницы какую-то гадость. У бакалейного магазина стояла длинная очередь за сахаром. Бабы громко ругались и толкали друг друга кошелками. Крестьянин Харитон, напившись денатурату, стоял перед бабами с расстегнутыми штанами и произносил нехорошие слова.
 Таким образом начинался хороший летний день. 
 ПАКИН И РАКУКИН
 - Ну ты, не очень-то фрякай! - сказал Пакин Ракукину.
 Ракукин сморщил нос и недоброжелательно посмотрел на Пакина.
 - Чего глядишь? Не узнал? - спросил Пакин.
 Ракукин пожевал губами и, с возмущением повернувшись на своем вертящемся кресле, стал смотреть в другую сторону. Пакин побарабанил пальцами по своему колену и сказал:
 - Вот дурак! Хорошо бы его по затылку палкой хлопнуть.
 Ракукин встал и пошел из комнаты, но Пакин быстро вскочил, догнал Ракукина и сказал:
 - Постой! Куда помчался? Лучше сядь, и я тебе покажу кое-что.
 Ракукин остановился и недоверчиво посмотрел на Пакина.
 - Что, не веришь? - спросил Пакин.
 - Верю, - сказал Ракукин.
 - Тогда садись вот сюда, в это кресло, - сказал Пакин.
 И Ракукин сел обратно в свое вертящееся кресло.
 - Ну вот, - сказал Пакин, - чего сидишь в кресле как дурак?
 Ракукин подвигал ногами и быстро замигал глазами.
 - Не мигай, - сказал Пакин.
 Ракукин перестал мигать глазами и, сгорбившись, втянул голову в плечи.
 - Сиди прямо, - сказал Пакин.
 Ракукин, продолжая сидеть сгорбившись, выпятил живот и вытянул шею.
 - Эх, - сказал Пакин, - так бы и шлепнул тебя по подрыльнику!
 Ракукин икнул, надул щеки и потом осторожно выпустил воздух через ноздри.
 - Ну ты, не фрякай! - сказал Пакин Ракукину.
 Ракукин еще больше вытянул шею и опять быстро-быстро замигал глазами.
 Пакин сказал:
 - Если ты, Ракукин, сейчас не перестанешь мигать, я тебя ударю ногой по грудям.
 Ракукин, чтобы не мигать, скривил челюсти и еще больше вытянул шею и закинул назад голову.
 - Фу, какой мерзостный у тебя вид, - сказал Пакин. - Морда как у курицы, шея синяя, просто гадость!
 В это время голова Ракукина закидывалась назад все дальше и дальше и наконец, потеряв напряжение, свалилась на спину.
 - Что за черт! - воскликнул Пакин. - Это что еще за фокус?
 Если смотреть от Пакина на Ракукина, то можно было подумать, что Ракукин сидит вовсе без головы. Кадык Ракукина торчал вверх. Невольно хотелось думать, что это нос.
 - Эй, Ракукин! - сказал Пакин.
 Ракукин молчал.
 - Ракукин! - повторил Пакин.
 Ракукин не отвечал и продолжал сидеть без движения.
 - Так, - сказал Пакин. - Подох Ракукин.
 Пакин перекрестился и на цыпочках вышел из комнаты.
 Минут четырнадцать спустя из тела Ракукина вылезла маленькая душа и злобно посмотрела на то место, где недавно сидел Пакин. Но тут из-за шкапа вышла высокая фигура ангела смерти и, взяв за руку ракукинскую душу, повела ее куда-то, прямо сквозь дома и стены. Ракукинская душа бежала за ангелом смерти, поминутно злобно оглядываясь. Но вот ангел смерти поддал ходу, и ракукинская душа, подпрыгивая и спотыкаясь, исчезла вдали за поворотом. ***
 Одна муха ударила в лоб бегущего мимо господина, прошла сквозь его голову и вышла из затылка. Господин, по фамилии Дернятин, был весьма удивлен: ему показалось, что в его мозгах что-то просвистело, а на затылке лопнула кожица и стало щекотно. Дернятин остановился и подумал: "Что бы это такое значило? Ведь совершенно ясно я слышал в мозгах свист. Ничего такого мне в голову не приходит, чтобы я мог понять, в чем тут дело. Во всяком случае, ощущение редкостное, похожее на какую-то головную болезнь. Но больше об этом я думать не буду, а буду продолжать свой бег". С этими мыслями господин Дернятин побежал дальше, но как он ни бежал, того уже все-таки не получалось. На голубой дорожке Дернятин оступился ногой и едва не упал, пришлось даже помахать руками в воздухе. "Хорошо, что я не упал,- подумал Дернятин,- а то разбил бы свои очки и перестал бы видеть направление путей". Дальше Дернятин пошел шагом, опираясь на свою тросточку. Однако одна опасность следовала за другой. Дернятин запел какую-то песень, чтобы рассеять свои нехорошие мысли. Песень была веселой и звучной, такая, что Дернятин увлекся ей и забыл даже, что он идет по голубой дорожке, по которой в эти часы дня ездили другой раз автомобили с головокружительной быстротой. Голубая дорожка была очень узенькая, и отскочить в сторону от автомобиля было довольно трудно. Потому она считалась опасным путем. Осторожные люди всегда ходили по голубой дорожке с опаской, чтобы не умереть. Тут смерть поджидала пешехода на каждом шагу то в виде автомобиля, то в виде ломовика, а то в виде телеги с каменным углем. Не успел Дернятин высморкаться, как на него катил огромный автомобиль. Дернятин крикнул: "Умираю!" - и прыгнул в сторону. Трава расступилась перед ним, и он упал в сырую канавку. Автомобиль с грохотом проехал мимо, подняв над крышей флаг бедственных положений. Люди в автомобиле были уверены, что Дернятин погиб, а потому сняли свои головные уборы и дальше ехали уже простоволосые. "Вы не заметили, под какие колеса попал этот странник, под передние или под задние?" - спросил господин, одетый в муфту, то есть не в муфту, а в башлык. "У меня,- говаривал этот господин, - здорово застужены щеки и ушные мочки, а потому я хожу всегда в этом башлыке". Рядом с господином в автомобиле сидела дама, интересная своим ртом. "Я,- сказала дама, - волнуюсь, как бы нас не обвинили в убийстве этого путника". - "Что? Что?" - спросил господин, оттягивая с уха башлык. Дама повторила свое опасение. "Нет,- сказал господин в башлыке,- убийство карается только в тех случаях, когда убитый подобен тыкве. Мы же нет. Мы же нет. Мы не виновны в смерти путника. Он сам крикнул: умираю! Мы только свидетели его внезапной смерти". Мадам Анэт улыбнулась интересным ртом и сказала про себя: "Антон Антонович, вы ловко выходите из беды". А господин Дернятин лежал в сырой канаве, вытянув свои руки и ноги. А автомобиль уже уехал. Уже Дернятин понял, что он не умер. Смерть в виде автомобиля миновала его. Он встал, почистил рукавом свой костюм, послюнил пальцы и пошел по голубой дорожке нагонять время. Время на девять с половиной минут убежало вперед, и Дернятин шел, нагоняя минуты. 
 ***
 Семья Рундадаров жила в доме у тихой реки Свиречки. Отец Рундадаров, Платон Ильич, любил знания высоких полетов: Математика, Тройная Философия, География Эдема, книги Винтвивека, учение о смертных толчках и небесная иерархия Дионисия Ареопагита были наилюбимейшие науки Платона Ильича. Двери дома Рундадаров были открыты всем странникам, посетившим святые точки нашей планеты. Рассказы о летающих холмах, приносимые оборванцами из Никитинской слободы, встречались в доме Рундадаров с оживлением и напряженным вниманием. Платоном Ильичем хранились длинные списки о деталях летания больших и мелких холмов. Особенно отличался от всех других взлетов взлет Капустинского холма. Как известно, Капустинский холм взлетел ночью, часов в 5, выворотив с корнем кедр. От места взлета к небу холм поднимался не по серповидному пути, как все прочие холмы, а по прямой линии, сделав маленькие колебания лишь на высоте 15-16 километров. И ветер, дующий в холм, пролетал сквозь него, не сгоняя его с пути. Будто холм кремневых пород потерял свойство непроницаемости. Сквозь холм, например, пролетела галка. Пролетела, как сквозь облако. Об этом утверждают несколько свидетелей. Это противоречило законам летающих холмов, но факт оставался фактом, и Платон Ильич занес его в список деталей Капустинского холма. Ежедневно у Рундадаров собирались почетные гости и обсуждались признаки законов алогической цепи. Среди почетных гостей были: профессор железных путей Михаил Иванович Дундуков, игумен Миринос II и плехаризиаст Стефан Дернятин. Гости собирались в нижней гостиной, садились за продолговатый стол, на стол ставилось обыкновенное корыто с водой. Гости, разговаривая, поплевывали в корыто: таков был обычай в семье Рундадаров. Сам Платон Ильич сидел с кнутиком. Время от времени он мочил его в воде и хлестал им по пустому стулу. Это называлось "шуметь инструментом". В девять часов появлялась жена Платона Ильича, Анна Маляевна, и вела гостей к столу. Гости ели жидкие и твердые блюда, потом подползали на четвереньках к Анне Маляевне, целовали ей ручку и садились пить чай. За чаем игумен Миринос II рассказывал случай, происшедший четырнадцать лет тому назад. Будто он, игумен, сидел как-то на ступеньках своего крыльца и кормил уток. Вдруг из дома вылетела муха, покружилась и ударила игумена в лоб. Ударила в лоб и прошла насквозь головы, и вышла из затылка, и улетела опять в дом. Игумен остался сидеть на крыльце с восхищенной улыбкой, что наконец-то воочию увидел чудо. Остальные гости, выслушав Мириноса II, ударяли себя чайными ложками по губам и по кадыку в знак того, что вечер окончен. После разговор принимал фривольный характер. Анна Маляевна уходила из комнаты, а господин плехаризиаст Дернятин заговаривал на тему "Женщина и цветы". Бывало и так, что некоторые из гостей оставались ночевать. Тогда сдвигалось несколько шкапов, и на шкапы укладывали Мириноса II. Профессор Дундуков спал в столовой на рояле, а господин Дернятин лощился в кровать к рундадарской прислуге Маше. В большинстве же случаев гости расходились по домам. Платон Ильич сам запирал за ними дверь и шел к Анне Маляевне. По реке Свиречке плыли с песнями никитинские рыбаки. И под рыбацкие песни засыпала семья Рундадаров. 
 ВЕЩЬ
 Мама, папа и прислуга по названию Наташа сидели за столом и пили.
 Папа был несомненно забулдыга. Даже мама смотрела на него свысока. Но это не мешало папе быть очень хорошим человеком. Он очень добродушно смеялся и качался на стуле. Горничная Наташа, в наколке и передничке, все время невозможно смеялась. Папа веселил всех своей бородой, но горничная Наташа конфузливо опускала глаза, изображая, что она стесняется.
 Мама, высокая женщина с большой прической, говорила лошадиным голосом. Мамин голос трубил в столовой, отзываясь на дворе и в других комнатах.
 Выпив по первой рюмочке, все на секунду замолчали и поели колбасу. Немного погоди все опять заговорили.
 Вдруг, совершенно неожиданно, в дверь кто-то постучал. Ни папа, ни мама, ни горничная Наташа не могли догадаться, кто это стучит в двери.
 - Как это странно, - сказал папа.- Кто бы там мог стучать в дверь?
 Мама сделала соболезнующее лицо и не в очередь налила себе вторую рюмочку, выпила и сказала:
 - Странно.
 Папа ничего не сказал плохого, но налил себе тоже рюмочку, выпил и встал из-за стола.
 Ростом был папа невысок. Не в пример маме Мама была высокой, полной женщиной с лошадиным голосом, а папа был просто ее супруг. В добавление ко всему прочему папа был веснушчат. Он одним шагом подошел к двери и спросил:
 - Кто там?
 - Я, - сказал голос за дверью.
 Тут же открылась дверь, и вошла горничная Наташа, вся смущенная и розовая. Как цветок. Как цветок.
 Папа сел.
 Мама выпила еще.
 Горничная Наташа и другая, как цветок, зарделись от стыда. Папа посмотрел на них и ничего плохого не сказал, а только выпил, так же как и мама.
 Чтобы заглушить неприятное жжение во рту, папа вскрыл банку консервов с раковым паштетом. Все были очень рады, ели до утра. Но мама молчала, сидя на своем месте. Это было очень неприятно.
 Когда папа собирался что-то спеть, стукнуло окно. Мама вскочила с испуга и закричала, что она ясно видит, как с улицы в окно кто-то заглянул. Другие уверяли маму, что это невозможно, так как их квартира в третьем этаже, и никто с улицы в окно посмотреть не может, - для этого нужно быть великаном или Голиафом.
 Но маме взбрела в голову крепкая мысль. Ничто на свете не могло ее убедить, что в окно никто не смотрел.
 Чтобы успокоить маму, ей налили еще одну рюмочку. Мама выпила рюмочку. Папа тоже налил себе и выпил.
 Наташа и горничная, как цветок, сидели, потупив глаза от конфуза.
 - Не могу быть в хорошем настроении, когда на нас смотрят с улицы через окно,- кричала мама.
 Папа был в отчаянии, не зная, как успокоить маму. Он сбегал даже на двор, пытаясь заглянуть оттуда хотя бы в окно второго этажа. Конечно, он не смог дотянуться. Но маму это нисколько не убедило. Мама даже не видела, как папа не мог дотянуться до окна всего лишь второго этажа.
 Окончательно расстроенный всем этим, папа вихрем влетел в столовую и залпом выпил две рюмочки, налив рюмочку и маме. Мама выпила рюмочку, но сказала, что пьет только в знак того, что убеждена, что в окно кто-то посмотрел.
 Папа даже руками развел.
 - Вот,- сказал он маме и, подойдя к окну, растворил настежь обе рамы.
 В окно попытался влезть какой-то человек в грязном воротничке и с ножом в руках. Увидя его, папа захлопнул рамы и сказал:
 - Никого нет там.
 Однако человек в грязном воротничке стоял за окном и смотрел в комнату и даже открыл окно и вошел.
 Мама была страшно взволнована. Она грохнулась в истерику, но, выпив немного предложенного ей папой и закусив грибком, успокоилась.
 Вскоре и папа пришел в себя. Все опять сели к столу и продолжали пить.
 Папа достал газету и долго вертел ее в руках, ища, где верх и где низ. По сколько он ни искал, так и не нашел, а потому отложил газету в сторону и выпил рюмочку.
 Хорошо,- сказал папа, - но не хватает огурцов.
 Мама неприлично заржала, отчего горничные сильно сконфузились и принялись рассматривать узор на скатерти.
 Папа выпил еще и вдруг, схватив маму, посадил ее на буфет.
 У мамы взбилась седая пышная прическа, на лице проступили красные пятна, и, в общем, рожа была возбужденная.
 Папа подтянул свои штаны и начал тост.
 Но тут открылся в полу люк, и оттуда вылез монах.
 Горничные так переконфузились, что одну начало рвать. Наташа держала свою подругу за лоб, стараясь скрыть безобразие.
 Монах, который вылез из-под пола, прицелился кулаком в папино ухо, да как треснет!
 Папа так и шлепнулся на стул, не окончив тоста.
 Тогда монах подошел к маме и ударил ее как-то снизу,- не то рукой, не то ногой.
 Мама принялась кричать и звать на помощь.
 А монах схватил за шиворот обеих горничных и, помотав ими по воздуху, отпустил.
 Потом, никем не замеченный, монах скрылся опять под пол и закрыл за собою люк.
 Очень долго ни мама, ни папа, ни горничная Наташа не могли прийти в себя. Но потом, отдышавшись и приведя себя в порядок, они все выпили по рюмочке и сели за стол закусить шинкованной капусткой.
 Выпив еще по рюмочке, все посидели, мирно беседуя.
 Вдруг папа побагровел и принялся кричать
 - Что! Что! - кричал папа. - Вы считаете меня за мелочного человека! Вы смотрите на меня как на неудачника! Я вам не приживальщик! Сами вы негодяи!
 Мама и горничная Наташа выбежали из столовой и заперлись на кухне.
 Пошел, забулдыга! Пошел, чертово копыто! - шептала мама в ужасе окончательно сконфуженной Наташе.
 А папа сидел в столовой до утра и орал, пока не взял папку с делами, одел белую фуражку и скромно пошел на службу. 
 МЫР
 Я говорил себе, что я вижу мир. Но весь мир был недоступен моему взгляду, и я видел только части мира. И все, что я видел, я называл частями мира. И я наблюдал свойства этих частей, и, наблюдая свойства частей, я делал науку. Я понимал, что есть умные свойства частей и есть не умные свойства в тех же частях. Я долил их и давал им имена. И в зависимости от их свойств, части мира были умные и не умные.
 И были такие части мира, которые могли думать. И эти части смотрели на другие части и на меня. И все части были похожи друг на друга, и я был похож на них. И я говорил с этими частями мира.
 Я говорил: части гром.
 Части говорили: пук времени.
 Я говорил: Я тоже часть трех поворотов. Части отвечали: Мы же маленькие точки.
 И вдруг я перестал видеть их, а потом и другие части. И я испугался, что рухнет мир.
 Но тут я понял, что я не вижу частей по отдельности, а вижу все зараз. Сначала я думал, что это НИЧТО. Но потом понял, что это мир, а то, что я видел раньше, был не мир.
 И я всегда знал, что такое мир, но, что я видел раньше, я не знаю и сейчас.
 И когда части пропали, то их умные свойства перестали быть умными, и их неумные свойства перестали быть неумными. И весь мир перестал быть и умным и неумным.
 Но только я понял, что я вижу мир, как я перестал его видеть. Я испугался, думая, что мир рухнул. Но пока я так думал, я понял, что если бы рухнул мир, то я бы так уже не думал. И я смотрел, ища мир, но не находил его.
 А потом и смотреть стало некуда.
 Тогда я понял, что, покуда было куда смотреть, - вокруг меня был мир. А теперь его нет. Есть только я.
 А потом я понял, что я и есть мир.
 Но мир это не я.
 Хотя в то же время я мир.
 А мир не я.
 А я мир.
 А мир не я.
 А я мир.
 А мир не я.
 А я мир.
 И больше я ничего не думал. 
 О ЯВЛЕНИЯХ И СУЩЕСТВОВАНИЯХ N1
 Художник Микель Анжело садится на груду кирпичей и, подперев голову руками, начинает думать. Вот проходит мимо петух и смотрит на художника Микеля Анжело своими круглыми, золотистыми глазами. Смотрит и не мигает. Тут художник Микель Анжело поднимает голову и видит петуха. Петух не отводит глаз, не мигает и не двигает хвостом. Художник Микель Анжело опускает глаза и замечает, что глаза что-то щиплет. Художник Микель Анжело трет глаза руками. А петух не стоит уж больше, не стоит, а уходит, уходит за сарай, за сарай на птичий двор, на птичий двор к своим курам.
 И художник Микель Анжело поднимается с груды кирпичей, отряхает со штанов красную кирпичную пыль, бросает в сторону ремешок и идет к своей жене.
 А жена у художника Микеля Анжело длинная-длинная, длиной в две комнаты.
 По дороге художник Микель Анжело встречает Комарова, хватает его за руку и кричит: "Смотри!"
 Комаров смотрит и видит шар.
 "Что это?" - шепчет Комаров.
 А с неба грохочет: "Это шар".
 "Какой такой шар?" - шепчет Комаров.
 А с неба грохот: "Шар гладкоповерхностный!"
 Комаров и художник Микель Анжело садятся в траву, и сидят они в траве, как грибы. Они держат друг друга за руки и смотрят на небо. А на небе вырисовывается огромная ложка. Что же это такое? Никто этого не знает. Люди бегут и запираются в своих домах, И двери запирают, и окна. Но разве это поможет? Куда там! Не поможет это.
 Я помню, как в 1884-ом году показалась на небе обыкновенная комета величиной с пароход. Очень было страшно. А тут - ложка! Куда комете до такого явления.
 Запирать окна и двери!
 Разве это может помочь? Против небесного явления доской не загородишься.
 У нас в доме живет Николай Иванович Ступни, у него теория, что все - дым. А по-моему, не все дым. Может, и дыма-то никакого нет. Ничего, может быть, нет. Есть одно только разделение. А может быть, и разделения-то никакого нет Трудно сказать.
 Говорят, один знаменитый художник рассматривал петуха. Рассматривал, рассматривал и пришел к убеждению, что петуха не существует.
 Художник сказал об этом своему приятелю, а приятель давай смеяться. Как же, говорит, не существует, когда, говорит, он вот тут вот стоит, и я, говорит, его отчетливо наблюдаю.
 А великий художник опустил тогда голову, и как стоял, так и сел на груду кирпичей.
 все 
 О ЯВЛЕНИЯХ И СУЩЕСТВОВАНИЯХ N2
 Вот бутылка с водкой, так называемый спиртуоз. А рядом вы видите Николая Ивановича Серпухова.
 Вот из бутылки поднимаются спиртуозные пары. Посмотрите, как дышит носом Николай Иванович Серпухов. Поглядите, как он облизывается и как он щурится. Видно, ему это очень приятно, и главным образом потому, что спиртуоз.
 Но обратите внимание на то, что за спиной Николая Ивановича нет ничего. Не то чтобы там не стоял шкал, или комод, или вообще что-нибудь такое,- а совсем ничего нет, даже воздуха нет. Хотите верьте, хотите не верьте, но за спиной Николая Ивановича нет даже безвоздушного пространства, или, как говорится, мирового эфира. Откровенно говоря, ничего нет.
 Этого, конечно, и вообразить себе невозможно.
 Но на это нам плевать, нас интересует только спиртуоз и Николай Иванович Серпухов.
 Вот Николай Иванович берет рукой бутылку со спиртуозом и подносит ее к своему носу Николай Иванович нюхает и двигает ртом, как кролик.
 Теперь пришло время сказать, что не только за спиной Николая Ивановича, но впереди - так сказать, перед грудью - и вообще кругом нет ничего. Полное отсутствие всякого существования, или, как острили когда-то: отсутствие всякого присутствия.
 Однако давайте интересоваться только спиртуозом и Николаем Ивановичем.
 Представьте себе, Николай Иванович заглядывает вовнутрь бутылки со спиртуозом, потом подносит ее к губам, запрокидывает бутылку донышком вверх и выпивает, представьте себе, весь спиртуоз.
 Вот ловко! Николай Иванович выпил спиртуоз и похлопал глазами. Вот ловко! Как это он!
 А мы теперь должны сказать вот что: собственно говоря, не только за спиной Николая Ивановича или спереди и вокруг только, а также и внутри Николая Ивановича ничего не было, ничего не существовало.
 Оно, конечно, могло быть так, как мы только что сказали, а сам Николай Иванович мог при этом восхитительно существовать. Это, конечно, верно. Но, откровенно говоря, вся штука в том, что Николай Иванович не существовал и не существует. Вот в чем штука-то.
 Вы спросите: а как же бутылка со спиртуозом? Особенно куда вот делся спиртуоз, если его выпил несуществующий Николай Иванович? Бутылка, скажем, осталась. А где же спиртуоз? Только что был, а вдруг его и нет. Ведь Николай Иванович не существует, говорите вы. Вот как же это так?
 Тут мы и сами теряемся в догадках.
 А впрочем, что же это мы говорим? Ведь мы сказали, что как внутри, так и снаружи Николая Ивановича ничего не существует. А раз ни внутри, ни снаружи ничего не существует, то, значит, и бутылки не существует. Так ведь?
 Но, с другой стороны, обратите внимание на следующее: если мы говорим, что ничего не существует ни внутри, ни снаружи, то является вопрос: изнутри и снаружи чего? Что-то, видно, все же существует? А может, и не существует. Тогда для чего же мы говорим "изнутри" и "снаружи"?
 Нет, тут явно тупик. И мы сами не знаем, что сказать.
 До свидания. 
 ***
 Иван Яковлевич Бобов проснулся в самом приятном настроении духа. Он выглянул из-под одеяла и сразу же увидел потолок. Потолок был украшен большим серым пятном с зеленоватыми краями. Если смотреть на пятно пристально, одним глазом, то пятно становилось похоже на носорога, запряженного в тачку, хотя другие находили, что оно больше походит на трамвай, на котором верхом сидит великан, - а впрочем, в этом пятне можно было усмотреть очертания даже какого-то города. Иван Яковлевич посмотрел на потолок, но не в то место, где было пятно, а так, неизвестно куда; при этом он улыбнулся и сощурил глаза. Потом он вытаращил глаза и так высоко поднял брови, что лоб сложился, как гармошка, и чуть совсем не исчез, если бы Иван Яковлевич не сощурил глаза опять, и вдруг, будто устыдившись чего-то, натянул одеяло себе на голову. Он сделал это так быстро, что из-под другого конца одеяла выставились голые ноги Ивана Яковлевича, и сейчас же на большой палец левой ноги села муха. Иван Яковлевич подвигал этим пальцем, и муха перелетела и села на пятку. Тогда Иван Яковлевич схватил одеяло обеими ногами, одной ногой он подцепил одеяло снизу, а другую ногу он вывернул и прижал ею одеяло сверху, и таким образом стянул одеяло со своей головы. "Шиш",- сказал Иван Яковлевич и надул щеки. Обыкновенно, когда Ивану Яковлевичу что-нибудь удавалось или, наоборот, совсем не выходило, Иван Яковлевич всегда говорил "шиш" - разумеется, не громко и вовсе не для того, чтобы кто-нибудь это слышал, а так, про себя, самому себе. И вот, сказав "шиш", Иван Яковлевич сел на кровать и протянул руку к стулу, на котором лежали его брюки, рубашка и прочее белье. Брюки Иван Яковлевич любил носить полосатые. Но раз, действительно, нигде нельзя было достать полосатых брюк Иван Яковлевич и в "Ленинградодежде" был, и в Универмаге, и в Пассаже, и в Гостином дворе, и на Петроградской стороне обошел все магазины. Даже куда-то на Охту съездил, но нигде полосатых брюк не нашел. А старые брюки Ивана Яковлевича износились уже настолько, что одеть их стало невозможно. Иван Яковлевич зашивал их несколько раз, но наконец и это перестало помогать. Иван Яковлевич опять обошел все магазины и, опять не найдя нигде полосатых брюк, решил наконец купить клетчатые. Но и клетчатых брюк нигде не оказалось. Тогда Иван Яковлевич решил купить себе серые брюки, но и серых нигде не нашел. Не нашлись нигде и черные брюки, годные на рост Ивана Яковлевича Тогда Иван Яковлевич пошел покупать синие брюки, но, пока он искал черные, пропали всюду и синие и коричневые. И вот, наконец, Ивану Яковлевичу пришлось купить зеленые брюки с желтыми крапинками. В магазине Ивану Яковлевичу показалось, что брюки не очень уж яркого цвета и желтая крапинка вовсе не режет глаз. Но, придя домой, Иван Яковлевич обнаружил, что одна штанина и точно будто благородного оттенка, но зато другая просто бирюзовая, и желтая крапинка так и горит на ней. Иван Яковлевич попробовал вывернуть брюки на другую сторону, но там обе половины имели тяготение перейти в желтый цвет с зелеными горошинами и имели такой веселый вид, что, кажись, вынеси такие штаны на эстраду после сеанса кинематографа, и ничего больше не надо: публика полчаса будет смеяться. Два дня Иван Яковлевич не решался надеть новые брюки, но когда старые разодрались так, что издали можно было видеть, что и кальсоны Ивана Яковлевича требуют починки, пришлось надеть новые брюки. Первый раз в новых брюках Иван Яковлевич вышел очень осторожно. Выйдя из подъезда, он посмотрел раньше в обе стороны и, убедившись, что никого поблизости нет, вышел на улицу и быстро зашагал по направлению к своей службе. Первым повстречался яблочный торговец с большой корзиной на голове. Он ничего не сказал, увидя Ивана Яковлевича, и только когда Иван Яковлевич прошел мимо, остановился, и так как корзина не позволила повернуть голову, то яблочный торговец повернулся весь сам и посмотрел вслед Ивану Яковлевичу,- может быть, покачал бы головой, если бы опять-таки не все та же корзина. Иван Яковлевич бодро шел вперед, считая свою встречу с торговцем хорошим предзнаменованием. Он не видал маневра торговца и утешал себя, что брюки не так уж бросаются в глаза. Теперь навстречу Ивану Яковлевичу шел такой же служащий, как и он, с портфелем под мышкой. Служащий шел быстро, зря по сторонам не смотрел, а больше смотрел себе под ноги. Поравнявшись с Иваном Яковлевичем, служащий скользнул взглядом по брюкам Ивана Яковлевича и остановился. Иван Яковлевич остановился тоже. Служащий смотрел на Ивана Яковлевича, а Иван Яковлевич на служащего.
 - Простите,- сказал служащий,- вы не можете сказать мне, как пройти в сторону этого... государственного... биржи?
 - Это вам надо идти по мостовой... по мосту... нет, вам надо идти так, а потом так,- сказал Иван Яковлевич
 Служащий сказал спасибо и быстро ушел, а Иван Яковлевич сделал несколько шагов вперед, но, увидев, что теперь навстречу ему идет не служащий, а служащая, опустил голову и перебежал на другую сторону улицы. На службу Иван Яковлевич пришел с опозданием и очень злой. Сослуживцы Ивана Яковлевича, конечно, обратили внимание на зеленые брюки со штанинами разного оттенка, но, видно, догадались, что это - причина злости Ивана Яковлевича, и расспросами его не беспокоили. Две недели мучился Иван Яковлевич, ходя в зеленых брюках, пока один из его сослуживцев, Аполлон Максимович Шипов, не предложил Ивану Яковлевичу купить полосатые брюки самого Аполлона Максимовича, будто бы не нужные Аполлону Максимовичу. 
 РЫЦАРЬ
 Алексей Алексеевич Алексеев был настоящим рыцарем. Так, например, однажды, увидя из трамвая, как одна дама запнулась о тумбу и выронила из кошелки стеклянный колпак для настольной лампы, который тут же и разбился, Алексей Алексеевич, желая помочь этой даме, решил пожертвовать собой и, выскочив из трамвая на полном ходу, упал и раскроил себе о камень всю рожу. В другой раз, видя, как одна дама, перелезая через забор, зацепилась юбкой за гвоздь и застряла так, что, сидя верхом на заборе, не могла двинуться ни взад ни вперед, Алексей Алексеевич начал так волноваться, что от волнения выдавил себе языком два передних зуба. Одним словом, Алексей Алексеевич был самым настоящим рыцарем, да и не только по отношению к дамам. С небывалой легкостью Алексей Алексеевич мог пожертвовать своей жизнью за Веру, Царя и Отечество, что и доказал в 14-м году, в начале германской войны, с криком "За Родину!" выбросившись на улицу из окна третьего этажа. Каким-то чудом Алексей Алексеевич остался жив, отделавшись только несерьезными ушибами, и вскоре, как столь редкостно-ревностный патриот, был отослан на фронт.
 На фронте Алексей Алексеевич отличался небывало возвышенными чувствами и всякий раз, когда произносил слова "стяг", "фанфара" или даже просто "эполеты", по лицу его бежала слеза умиления.
 В 16-м году Алексей Алексеевич был ранен в чресла и удален с фронта.
 Как инвалид I категории Алексей Алексеевич не служил и, пользуясь свободным временем, излагал на бумаге свои патриотические чувства.
 Однажды, беседуя с Константином Лебедевым, Алексей Алексеевич сказал свою любимую фразу: "Я пострадал за Родину и разбил свои чресла, но существую силой убеждения своего заднего подсознания".
 - И дурак! - сказал ему Константин Лебедев. - Наивысшую услугу родине окажет только ЛИБЕРАЛ.
 Почему-то эти слова глубоко запали в душу Алексея Алексеевича, и вот в 17-м году он уже называет себя либералом, чреслами своими пострадавшим за отчизну.
 Революцию Алексей Алексеевич воспринял с восторгом, несмотря даже на то, что был лишен пенсии. Некоторое время Константин Лебедев снабжал его тростниковым сахаром, шоколадом, консервированным салом и пшенной крупой. Но, когда Константин Лебедев вдруг неизвестно куда пропал, Алексею Алексеевичу пришлось выйти на улицу и просить подаяния. Сначала Алексей Алексеевич протягивал руку и говорил: "Подайте, Христа ради, чреслами своими пострадавшему за родину". Но это успеха не имело. Тогда Алексей Алексеевич заменил слово "родину" словом "революцию". Но и это успеха не имело. Тогда Алексей Алексеевич сочинил революционную песню и, завидя на улице человека, способного, но мнению Алексея Алексеевича, подать милостыню, делал шаг вперед и, гордо, с достоинством, откинув назад голову, начинал петь:
 На баррикады
 мы все пойдем!
 За свободу
 мы все покалечимся и умрем!
 И лихо, по-польски притопнув каблуком, Алексей Алексеевич протягивал шляпу и говорил: "Подайте милостыню, Христа ради" Это помогало, и Алексей Алексеевич редко оставался без пищи.
 Все шло хорошо, но вот в 22-м году Алексей Алексеевич познакомился с неким Иваном Ивановичем Пузыревым, торговавшим на Сенном рынке подсолнечным маслом. Пузырев пригласил Алексея Алексеевича в кафе, угостил его настоящим кофеем и сам, чавкая пирожными, изложил ему какое-то сложное предприятие, из которого Алексей Алексеевич понял только, что и ему надо что-то делать, за что и будет получать от Пузырева ценнейшие продукты питания. Алексей Алексеевич согласился, и Пузырев тут же, в виде поощрения, передал ему под столом два цибика чая и пачку папирос "Раджа".
 С этого дня Алексей Алексеевич каждое утро приходил на рынок к Пузыреву и, получив от него какие-то бумаги с кривыми подписями и бесчисленными печатями, брал саночки, если это происходило зимой, или, если это происходило летом,- тачку и отправлялся, по указанию Пузырева, по разным учреждениям, где, предъявив бумаги, получал какие-то ящики, которые грузил на свои саночки или тележку и вечером отвозил их Пузыреву на квартиру. Но однажды, когда Алексей Алексеевич подкатил свои саночки к пузыревской квартире, к нему подошли два человека, из которых один был в военной шинели, и спросили его: "Ваша фамилия - Алексеев?" Потом Алексея Алексеевича посадили в автомобиль и увезли в тюрьму.
 На допросах Алексей Алексеевич ничего не понимал и все только говорил, что он пострадал за революционную родину. Но, несмотря на это, был приговорен к десяти годам ссылки в северные части своего отечества. Вернувшись в 28-м году обратно в Ленинград, Алексей Алексеевич занялся своим прежним ремеслом и, встав на углу пр. Володарского, закинул с достоинством голову, притопнул каблуком и запел:
 На баррикады
 мы все пойдем!
 За свободу
 мы покалечимся и умрем!
 Но не успел он пропеть это и два раза, как был увезен в крытой машине куда-то по направлению к Адмиралтейству. Только его и видели.
 Вот краткая повесть жизни доблестного рыцаря и патриота Алексея Алексеевича Алексеева. 
 ПРАЗДНИК
 На крыше одного дома сидели два чертежника и ели гречневую кашу.
 Вдруг один из чертежников радостно вскрикнул и достал из кармана длинный носовой платок. Ему пришла в голову блестящая идея - завязать в кончик платка двадцатикопеечную монетку и швырнуть это все с крыши вниз на улицу, и посмотреть, что из этого получится.
 Второй чертежник, быстро уловив идею первого, доел гречневую кашу, высморкался и, облизав себе пальцы, принялся наблюдать за первым чертежником.
 Однако внимание обоих чертежников было отвлечено от опыта с платком и двадцатикопеечной монеткой. На крыше, где сидели оба чертежника, произошло событие, не могущее быть незамеченным.
 Дворник Ибрагим приколачивал к трубе длинную палку с выцветшим флагом.
 Чертежники спросили Ибрагима, что это значит, на что Ибрагим отвечал: "Это значит, что в городе праздник".- "А какой же праздник, Ибрагим?" - спросили чертежники.
 "А праздник такой, что наш любимый поэт сочинил новую поэму",- сказал Ибрагим.
 И чертежники, устыженные своим незнанием, растворились в воздухе. 
 СУДЬБА ЖЕНЫ ПРОФЕССОРА
 Однажды один профессор съел чего-то, да не то, и его начало рвать.
 Пришла его жена и говорит: "Ты чего?" А профессор говорит: "Ничего". Жена обратно ушла.
 Профессор лег на диван, полежал, отдохнул и на службу пошел.
 А на службе ему сюрприз: жалованье скостили - вместо 650 руб. всего только 500 оставили. Профессор туда-сюда - ничего не помогает. Профессор к директору, а директор его в шею. Профессор к бухгалтеру, а бухгалтер говорит: "Обратитесь к директору". Профессор сел на поезд и поехал в Москву.
 По дороге профессор схватил грипп. Приехал в Москву, а на платформу вылезти не может.
 Положили профессора на носилки и отнесли в больницу.
 Пролежал профессор в больнице не более четырех дней и умер.
 Тело профессора сожгли в крематории, нелеп положили в баночку и послали его жене.
 Вот жена профессора сидит и кофе пьет. Вдруг звонок. Что такое? "Вам посылка".
 Жена обрадовалась, улыбается во весь рот, почтальону полтинник в руку сует и скорее посылку распечатывает.
 Смотрит, а в посылке баночка с пеплом и записка: "Вот все, что осталось от Вашего супруга".
 Жена ничего понять не может, трясет баночку, на свет ее смотрит, записку шесть раз прочитала - наконец сообразила, в чем дело, и страшно расстроилась.
 Жена профессора очень расстроилась, поплакала часа три и пошла баночку с пеплом хоронить. Завернула она баночку в газету и отнесла в сад имени 1-й Пятилетки, бывший Таврический.
 Выбрала жена профессора аллейку поглуше и только хотела баночку в землю зарыть,- вдруг идет сторож.
 - Эй! - кричит сторож.- Ты чего тут делаешь?
 Жена профессора испугалась и говорит:
 - Да вот, хотела лягушек в баночку наловить.
 - Ну,- говорит сторож,- это ничего, только смотри, по траве ходить воспрещается.
 Когда сторож ушел, жена профессора зарыла баночку в землю, ногой вокруг притоптала и пошла по саду погулять.
 А в саду к ней какой-то матрос пристал. Пойдем да пойдем, говорит, спать. Она говорит: "Зачем же днем спать?" А он опять свое: спать да спать.
 И действительно, захотелось профессорше спать.
 Идет она по улицам, а ей спать хочется. Вокруг люди бегают, какие-то синие да зеленые, а ей все спать хочется.
 Идет она и спит И видит сон, будто идет к ней навстречу Лев Толстой и в руках ночной горшок держит. Она его спрашивает: "Что же это такое?" А он показывает ей пальцем на горшок и говорит: "Вот,- говорит,- тут я кое-что наделал, и теперь несу всему свету показывать. Пусть,- говорит, - все смотрят".
 Стала профессорша тоже смотреть и видит, будто это уже не Толстой, а сарай, а в сарае сидит курица.
 Стала профессорша курицу ловить, а курица забилась под диван и оттуда уже кроликом выглядывает.
 Полезла профессорша за кроликом под диван и проснулась.
 Проснулась, смотрит: действительно, лежит она под диваном.
 Вылезла профессорша из-под дивана, видит - комната ее собственная. А вот и стол стоит с недопитым кофием. На столе записка лежит: "Вот все, что осталось от Вашего супруга".
 Всплакнула профессорша еще раз и села холодный кофе допивать.
 Вдруг звонок. Что такое? Входят какие-то люди и говорят: "Поедемте".
 - Куда? - спрашивает профессорша.
 - В сумасшедший дом,- отвечают люди.
 Профессорша начала кричать и упираться, но люди схватили ее и отвезли в сумасшедший дом.
 И вот сидит совершенно нормальная профессорша на койке в сумасшедшем доме, держит в руках удочку и ловит на полу каких-то невидимых рыбок.
 Эта профессорша только жалкий пример того, как много в жизни несчастных, которые занимают в жизни не то место, которое им занимать следовало. 
 ГРЯЗНАЯ ЛИЧНОСТЬ
 Сенька стукнул Федьку по морде и спрятался под комод.
 Федька достал кочергой Сеньку из-под комода и оторвал ему правое ухо.
 Сенька вывернулся из рук Федьки и с оторванным ухом в руках побежал к соседям.
 Но Федька догнал Сеньку и двинул его сахарницей по голове.
 Сенька упал и, кажется, умер.
 Тогда Федька уложил вещи в чемодан и уехал во Владивосток.
 Во Владивостоке Федька стал портным: собственно говоря, он стал не совсем портным, потому что шил только дамское белье, преимущественно панталоны и бюстгальтеры. Дамы не стеснялись Федьки, прямо при нем поднимали свои юбки, и Федька снимал с них мерку.
 Федька, что называется, насмотрелся видов.
 Федька - грязная личность.
 Федька - убийца Сеньки.
 Федька - сладострастник.
 Федька - обжора, потому что он каждый вечер съедал по двенадцать котлет. У Федьки вырос такой живот, что он сделал себе корсет и стал его носить.
 Федька - бессовестный человек: он отнимал на улице у встречных детей деньги, он подставлял старичкам подножку и пугал старух, занося над ними руку, а когда испуганная старуха шарахалась в сторону, Федька делал вид, что поднял руку только для того, чтобы почесать себе голову.
 Кончилось тем, что к Федьке подошел Николай, стукнул его по морде и спрятался под шкап.
 Федька достал Николая из-под шкала кочергой и разорвал ему рот.
 Николай с разорванным ртом побежал к соседям, но Федька догнал его и ударил его пивной кружкой. Николай упал и умер.
 А Федька собрал свои вещи и уехал из Владивостока. 
 ШАПКА
 Отвечает один другому: "Не видал я их".- "Как же ты их не видал, - говорит другой,- когда сам же на них шапки надевал?" - "А вот, говорит один,- шапки на них надевал, а их не видел".- "Да возможно ли это?" - говорит другой, с длинными усами. "Да,- говорит первый, - возможно", и улыбается синим ртом. Тогда другой, который с длинными усами, пристает к синеротому, чтобы тот объяснил ему, как это так возможно - шапки на людей надеть, а самих людей не заметить. А синеротый отказывается объяснять усатому, и качает своей головой, и усмехается своим синим ртом.
 Ах ты дьявол ты этакий,- говорит ему усатый. - Морочишь ты меня, старика! Отвечай мне и не заворачивай мне мозги: видел ты их или не видел?
 Усмехнулся еще раз другой, который синеротый, и вдруг исчез, только одна шапка осталась в воздухе висеть.
 - Ах, так вот кто ты такой! - сказал усатый старик и протянул руку за шапкой, а шапка в сторону. Старик за шапкой, а шапка от него, не дается в руки старику. Летит шапка по Некрасовской улице, мимо булочной, мимо бань. Из пивной народ выбегает, на шапку с удивлением смотрит и обратно в пивную уходит. А старик бежит за шапкой, руки вперед вытянул, рот открыл; глаза у старика остекленели, усы болтаются, а волосы перьями торчат во все стороны.
 Добежал старик до Литейной, а там ему наперерез уж милиционер бежит и еще какой-то гражданин в сером костюмчике. Схватили они безумного старика и повели его куда-то
 А шапка повернула направо и полетела по направлению к Неве.
 Один человек ее видел на углу Пантелеймоновской, а уж на углу Фурштадтской ее никто не видел. 
 ВОСПОМИНАНИЯ ОДНОГО МУДРОГО СТАРИКА
 Я был очень мудрым стариком.
 Теперь я уже не то, считайте даже, что меня нет. Но было время, когда любой из вас пришел бы ко мне, и, какая бы тяжесть ни томила его душу, какие бы грехи ни терзали его мысли, я бы обнял его и сказал: "Сын мой, утешься, ибо никакая тяжесть души твоей не томит, и никаких грехов не вижу я в теле твоем",- и он убежал бы от меня, счастливый и радостный.
 Я был велик и силен. Люди, встречая меня на улице, шарахались в сторону, и я проходил сквозь толпу, как утюг.
 Мне часто целовали ноги, но я не протестовал: я знал, что достоин этого. Зачем лишать людей радости почтить меня? Я даже сам, будучи чрезвычайно гибким в теле, попробовал поцеловать себе свою собственную ногу. Я сел на скамейке, взял в руки свою правую ногу и подтянул ее к лицу. Мне удалось поцеловать большой палец на ноге. Я был счастлив. Я понял счастье других людей.
 Все преклонялись передо мной! И не только люди, даже звери, даже разные букашки ползали передо мной и виляли своими хвостами. А кошки! Те просто души во мне не чаяли и, каким-то образом сцепившись лапами друг с другом, бежали передо мной, когда я шел по лестнице.
 В то время я был действительно очень мудр и все понимал. Не было такой вещи, перед которой я встал бы в тупик. Одна минута напряжения моего чудовищного ума, и самый сложный вопрос разрешался наипростейшим образом. Меня даже водили в Институт Мозга и показывали ученым профессорам. Те электричеством измеряли мой ум и просто опупели. "Мы никогда ничего подобного не видали",- сказали они.
 Я был женат, но редко видел свою жену. Она боялась меня: колоссальность моего ума подавляла ее. Она не жила, а трепетала, и, если я смотрел на нее, она начинала икать. Мы долго жили с ней вместе, но потом она, кажется, куда-то исчезла, точно не помню.
 Память - это вообще явление странное. Как трудно бывает что-нибудь запомнить и как легко забыть! А то и так бывает: запомнишь одно, а вспомнишь совсем другое. Или: запомнишь что- нибудь с трудом, но очень крепко, а потом ничего вспомнить не сможешь. Так тоже бывает Я бы всем советовал поработать над своей памятью.
 Я был всегда справедлив и зря никого не бил, потому что когда кого-нибудь бьешь, то всегда шалеешь, и тут можно переборщить Детей, например, никогда не надо бить ножом или вообще чем-нибудь железным, а женщин, наоборот, не следует бить ногой. Животные - те, говорят, выносливы. Но я производил в этом направлении опыты и знаю, что это не всегда так.
 Благодаря своей гибкости я мог делать то, чего никто не мог сделать. Так, например, мне удалось достать рукой из очень извилистой фановой трубы заскочившую туда случайно серьгу моего брата. Я мог, например, спрятаться в сравнительно небольшую корзинку и закрыть за собой крышку.
 Да, конечно, я был феноменален!
 Мой брат был полная моя противоположность: во-первых, он был выше ростом, а во-вторых, глупее. Мы с ним никогда не дружили. Хотя, впрочем, дружили, и даже очень. Я тут чего-то напутал: мы именно с ним не дружили, а всегда были в ссоре. А поссорились мы с ним так. Я стоял около магазина: там выдавали сахар, и я стоял в очереди и старался не слушать, чего говорят кругом. У меня немножечко болел зуб, и настроение было неважное. На улице было очень холодно, потому что все стояли в ватных шубах и все-таки мерзли. Я тоже стоял в ватной шубе, но сам не очень мера, а мерзли мои руки, потому что то и дело приходилось вынимать их из карманов и поправлять чемодан, который я держал, зажав ногами, чтобы он не пропал. Вдруг меня ударил кто-то по спине. Я пришел в неописуемое негодование и с быстротой молнии стал обдумывать, как наказать обидчика. В это время меня ударили по спине вторично. Я весь насторожился, но решил голову назад не поворачивать и сделать вид, будто я ничего не заметил. Я только на всякий случай взял чемодан в руку. Прошло минут семь, и меня в третий раз ударили по спине. Тут я повернулся и увидел перед собой высокого пожилого человека в довольно поношенной, но все еще хорошей ватной шубе.
 - Что вам от меня нужно? - спросил я его строгим и даже слегка металлическим голосом.
 - А ты чего не оборачиваешься, когда тебя окликают? - сказал он.
 Я задумался над содержанием его слов, когда он опять открыл рот и сказал:
 - Да ты что? Не узнаешь, что ли, меня? Ведь я твой брат.
 Я опять задумался над его словами, а он снова открыл рот и сказал:
 Послушай-ка, брат. У меня не хватает на сахар четырех рублей, а из очереди уходить обидно. Одолжи-ка мне пятерку, а мы с тобой потом рассчитаемся.
 Я стал раздумывать о том, почему брату не хватает четырех рублей, но он схватил меня за рукав и сказал:
 Ну так как же, одолжишь ты своему брату немного денег? - и с этими словами он сам расстегнул мне мою ватную шубу, залез ко мне во внутренний карман и достал мой кошелек.
 - Вот,- сказал он, - я, брат, возьму у тебя взаймы некоторую сумму, а кошелек, вот смотри, я кладу тебе обратно в пальто. - И он сунул кошелек в наружный карман моей шубы.
 Я был, конечно, удивлен, так неожиданно встретив своего брата. Некоторое время я помолчал, а потом спросил его:
 - А где же ты был до сих пор?
 - Там,- ответил мне брат и махнул куда-то рукой.
 Я задумался: где это "там", но брат подтолкнул меня в бок и сказал:
 - Смотри: в магазин начали пускать.
 До дверей магазина мы шли вместе, но в магазине я оказался один, без брата. Я на минутку выскочил из очереди и выглянул через дверь на улицу. Но брата нигде не было.
 Когда я хотел опять занять в очереди свое место, меня туда не пустили и даже постепенно вытолкали на улицу. Я, сдерживая гнев на плохие порядки, отправился домой. Дома я обнаружил, что брат взял из моего кошелька все деньги. Тут я страшно рассердился на брата, и с тех пор мы с ним никогда больше не мирились.
 Я жил один и пускал к себе только тех, кто приходил ко мне за советом. Но таких было много, и выходило так, что я ни днем ни ночью не знал покоя. Иногда я уставал до такой степени, что ложился на пол и отдыхал. Я лежал на полу до тех пор, пока мне не делалось холодно, тогда я вскакивал и начинал бегать по комнате, чтобы согреться. Потом я опять садился на скамейку и давал советы всем нуждающимся.
 Они входили ко мне друг за другом, иногда даже не открывая дверей. Мне было весело смотреть на их мучительные лица. Я говорил с ними, а сам едва сдерживал смех.
 Один раз я не выдержал и рассмеялся. Они с ужасом кинулись бежать - кто в дверь, кто в окно, а кто и прямо сквозь стену.
 Оставшись один, я встал во весь свой могучий рост, открыл рот и сказал:
 - Прин тим прам.
 Но тут во мне что-то хрустнуло, и с тех пор можете считать, что меня больше нет. 
 ВЛАСТЬ
 Фаол сказал: "Мы грешим и творим добро вслепую. Один стряпчий ехал на велосипеде и вдруг, доехав до Казанского собора, исчез. Знает ли он, что дано было сотворить ему: добро или зло? Или такой случай: один артист купил себе шубу и якобы сотворил добро той старушке, которая, нуждаясь, продала эту шубу, но зато другой старушке, а именно своей матери, которая жила у артиста и обыкновенно спала в прихожей, где артист вешал свою новую шубу, он сотворил, по всей видимости, зло, ибо от новой шубы столь невыносимо пахло каким-то формалином и нафталином, что старушка, мать того артиста, однажды не смогла проснуться и умерла. Или еще так: один графолог надрызгался водкой и натворил такое, что тут, пожалуй, и сам полковник Дибич не разобрал бы, что хорошо, а что плохо. Грех от добра отличить очень трудно".
 Мышин, задумавшись над словами Фаола, упал со стула.
 - Хо-хо,- сказал он, лежа на полу, - четче.
 Фаол продолжал: "Возьмем любовь. Будто хорошо, а будто и плохо. С одной стороны, сказано: возлюби, а с другой стороны, сказано: не балуй. Может, лучше вовсе не возлюбить? А сказано: возлюби. А возлюбишь - набалуешь. Что делать? Может, возлюбить, да не так? Тогда зачем же у всех народов одним и тем же словом изображается возлюбить - и так, и не так? Вот один артист любил свою мать и одну молоденькую полненькую девицу. И любил он их разными способами. Он отдавал девице большую часть своего заработка. Мать частенько голодала, а девица пила и ела за троих. Мать артиста жила в прихожей на полу, а девица имела в своем распоряжении две хорошие комнаты. У девицы было четыре пальто, а у матери одно. И вот артист взял у своей матери это одно пальто и перешил из него девице юбку. Наконец, с девицей артист баловался, а со своей матерью не баловался и любил ее чистой любовью. Но смерти матери артист побаивался, а смерти девицы артист не побаивался. И когда умерла мать, артист плакал, а когда девица вывалилась из окна и тоже умерла, артист не плакал и завел себе другую девицу. Выходит, что мать ценится, как уника, вроде редкой марки, которую нельзя заменить другой".
 - Шо-шо,- сказал Мышин, лежа на полу,- хо-хо.
 Фаол продолжал: "И это называется чистая любовь! Добро ли такая любовь? А если нет, то как же возлюбить? Одна мать любила своего ребенка. Этому ребенку было два с половиной года. Мать носила его в сад и сажала на песочек. Туда же приносили своих детей и другие матери. Иногда на песочке накапливалось до сорока маленьких детей. И вот однажды в этот сад ворвалась бешеная собака, кинулась прямо к детям и начала их кусать. Матери с воплями кинулись к своим детям, в том числе и наша мать. Она, жертвуя собой, подскочила к собаке и вырвала у нее из пасти, как ей казалось, своего ребенка. Но, вырвав ребенка, она увидела, что это не ее ребенок, и мать кинула его обратно собаке, чтобы схватить и спасти от смерти лежащего тут же рядом своего ребенка. Кто ответит мне: согрешила ли она или сотворила добро?"
 - Сю-сю, - сказал Мышин, ворочаясь на полу.
 Фаол продолжал: "Грешит ли камень? Грешит ли дерево? Грешит ли зверь? Или грешит только один человек?"
 - Млям-млям, - сказал Мышин, прислушиваясь к словам Фаола, щуп-щуп.
 Фаол продолжал: несли грешит только один человек, то значит, все грехи мира находятся в самом человеке. Грех не входит в человека, а только выходит из него. Подобно пище: человек съедает хорошее, а выбрасывает из себя нехорошее. В мире нет ничего нехорошего, только то, что прошло сквозь человека, может стать нехорошим"
 - Умняф,- сказал Мышин, стараясь приподняться с пола.
 Фаол продолжал: "Вот я говорил о любви, я говорил о тех состояниях наших, которые называются одним словом "любовь". Ошибка ли это языка, или все эти состояния едины? Любовь матери к ребенку, любовь сына к матери и любовь мужчины к женщине - быть может, все это одна любовь?"
 - Определенно,- сказал Мышин, кивая головой.
 Фаол сказал: "Да, я думаю, что сущность любви не меняется от того, кто кого любит. Каждому человеку отпущена известная величина любви. И каждый человек ищет, куда бы ее приложить, не скидывая своих фузеляжек. Раскрытие тайн перестановок и мелких свойств нашей души, подобной мешку опилок."
 - Хвать! - крикнул Мышин, вскакивая с пола.- Сгинь!
 И Фаол рассылался, как плохой сахар. 
 ПОБЕДА МЫШИНА
 Мышину сказали:
 - Эй, Мышин, вставай!
 Мышин сказал:
 - Не встану, - и продолжал лежать на полу.
 Тогда к Мышину подошел Калугин и сказал:
 - Если ты, Мышин, не встанешь, я тебя заставлю встать.
 - Нет,- сказал Мышин, продолжая лежать на полу.
 К Мышину подошла Селизнева и сказала:
 - Вы, Мышин, вечно валяетесь на полу в коридоре и мешаете нам ходить взад и вперед.
 - Мешал и буду мешать,- сказал Мышин
 - Ну, знаете,- сказал Коршунов, но его перебил Калугин и сказал:
 - Да чего тут долго разговаривать! Звоните в милицию.
 Позвонили в милицию и вызвали милиционера.
 Через полчаса пришел милиционер с дворником.
 - Чего у вас тут? - спросил милиционер.
 - Полюбуйтесь, - сказал Коршунов, но его перебил Калугин и сказал:
 - Вот. Этот гражданин все время лежит тут на полу и мешает нам ходить по коридору. Мы его и так и этак...
 Но тут Калугина перебила Селизнева и сказала:
 - Мы его просили уйти, а он не уходит.
 - Да,- сказал Коршунов.
 Милиционер подошел к Мышину.
 - Вы, гражданин, зачем тут лежите? - спросил милиционер.
 - Отдыхаю,- сказал .Мышин.
 - Здесь, гражданин, отдыхать не годится,- сказал милиционер.- Вы где, гражданин, живете?
 - Тут, - сказал Мышин.
 - Где ваша комната? спросил милиционер.
 - Он прописан в нашей квартире, а комнаты не имеет,- сказал Калугин.
 - Обождите, гражданин, сказал милиционер, - я сейчас с ним говорю. Гражданин, где вы спите?
 - Тут,- сказал Мышин.
 - Позвольте,- сказал Коршунов, но его перебил Калугин и сказал:
 - Он даже кровати не имеет и валяется прямо на голом полу.
 - Они давно на него жалуются, сказал дворник.
 - Совершенно невозможно ходить по коридору, - сказала Селизнева, я не могу вечно шагать через мужчину. А он нарочно ноги вытянет, да еще руки вытянет, да еще на спину ляжет и глядит. Я с работы усталая прихожу, мне отдых нужен.
 - Присовокупляю, - сказал Коршунов, но его перебил Калугин и сказал:
 - Он и ночью тут лежит. Об него в темноте все спотыкаются. Я через него одеяло свое разорвал.
 Селизнева сказала:
 - У него вечно из кармана какие-то гвозди вываливаются. Невозможно по коридору босой ходить, того и гляди ногу напорешь
 - Они давеча хотели его керосином поджечь, - сказал дворник.
 - Мы его керосином облили,- сказал Коршунов, но его перебил Калугин и сказал:
 - Мы его только для страха керосином облили, а поджечь и не собирались
 - Да я бы и не позволила в своем присутствии живого человека сжечь,- сказала Селизнева.
 - А почему этот гражданин в коридоре лежит? - спросил вдруг милиционер.
 - Здрасте пожалуйста! - сказал Коршунов, но Калугин его перебил и сказал:
 - А потому, что у него нет другой жилплощади: вот в этой комнате я живу, в этой вон она, в этой вот он, а уж Мышин тут, в коридоре, живет.
 - Это не годится,- сказал милиционер - Надо, чтобы все на своей жилплощади лежали.
 - А у него нет другой жилплощади, как в коридоре, - сказал Калугин.
 - Вот именно,- сказал Коршунов.
 - Вот он вечно тут и лежит, - сказала Селизнева.
 - Это не годится,- сказал милиционер и ушел вместе с дворником.
 Коршунов подскочил к Мышину.
 - Что? - закричал он.- Как вам это по вкусу пришлось?
 - Подождите,- сказал Калугин. И, подойдя к Мышину, сказал: - Слышал, чего говорил милиционер? Вставай с полу!
 - Не встану,- сказал Мышин, продолжая лежать на полу.
 - Он теперь нарочно и дальше будет вечно тут лежать,- сказала Селизнева.
 - Определенно,- сказал с раздражением Калугин.
 И Коршунов сказал:
 - Я в этом не сомневаюсь. Parfaitement! 
 ПОМЕХА
 Пронин сказал:
 - У вас очень красивые чулки.
 Ирина Мазер сказала:
 - Вам нравятся мои чулки?
 Пронин сказал:
 - О, да. Очень. - И схватился за них рукой.
 Ирина сказала:
 - А почему вам нравятся мои чулки?
 Пронин сказал:
 - Они очень гладкие
 Ирина подняла свою юбку и сказала:
 - А видите, какие они высокие?
 Пронин сказал:
 - Ой, да, да.
 Ирина сказала:
 - Но вот тут они уже кончаются. Тут уже идет голая нога.
 - Ой, какая нога! - сказал Пронин.
 - У меня очень толстые ноги,- сказала Ирина. - А в бедрах я очень широкая.
 - Покажите,- сказал Пронин
 - Нельзя,- сказала Ирина,- я без панталон.
 Пронин опустился перед ней на колени.
 Ирина сказала:
 - Зачем вы встали на колени?
 Прении поцеловал ее ногу чуть повыше чулка и сказал:
 - Вот зачем.
 Ирина сказала:
 - Зачем вы поднимаете мою юбку еще выше? Я же вам сказала, что я без панталон.
 Но Пронин все-таки поднял ее юбку и сказал:
 - Ничего, ничего.
 - То есть как это так, ничего? - сказала Ирина.
 Но тут в двери кто-то постучал. Ирина быстро одернула свою юбку, а Пронин встал с пола и подошел к окну.
 - Кто там? - спросила Ирина через двери.
 - Откройте дверь, - сказал резкий голос.
 Ирина открыла дверь, и в комнату вошел человек в черном пальто и в высоких сапогах. За ним вошли двое военных, низших чинов, с винтовками в руках, и за ними вошел дворник. Низшие чины встали около двери, а человек в черном пальто подошел к Ирине Мазер и сказал:
 - Ваша фамилия?
 - Мазер,- сказала Ирина.
 - Ваша фамилия? - спросил человек в черном пальто, обращаясь к Пронину.
 Пронин сказал:
 - Моя фамилия Пронин.
 - У вас оружие есть? - спросил человек в черном пальто.
 - Нет,- сказал Пронин.
 - Сядьте сюда,- сказал человек в черном пальто, указывая Пронину на стул.
 Пронин сел.
 - А вы,- сказал человек в черном пальто, обращаясь к Ирине,- наденьте ваше пальто. Вам придется с нами проехать.
 - Зачем? - спросила Ирина.
 Человек в черном пальто не ответил.
 - Мне нужно переодеться,- сказала Ирина.
 - Нет,- сказал человек в черном пальто.
 - Но мне нужно еще кое-что на себя надеть,- сказала Ирина.
 - Нет,- сказал человек в черном пальто.
 Ирина молча надела свою шубку.
 - Прощайте,- сказала она Пронину.
 - разговоры запрещены,- сказал человек в черном пальто.
 - А мне тоже ехать с вами? - спросил Пронин.
 - Да, - сказал человек в черном пальто - Одевайтесь.
 Пронин встал, снял с вешалки свое пальто и шляпу, оделся и сказал:
 - Ну, я готов.
 - Идемте,- сказал человек в черном пальто.
 Низшие чины и дворник застучали подметками.
 Все вышли в коридор.
 Человек в черном сальто запер дверь Ирининой комнаты и запечатал ее двумя бурыми печатями.
 - Даешь на улицу, - сказал он.
 И все вышли из квартиры, громко хлопнув наружной дверью. 
 УТРО
 Да, сегодня я видел сон о собаке.
 Она лизала камень, а потом побежала к реке и стала смотреть в воду.
 Она там видела что-нибудь?
 Зачем она смотрит в воду?
 Я закурил папиросу. Осталось еще только две.
 Я выкурю их, и больше у меня нет.
 И денег нет.
 Где я буду сегодня обедать?
 Утром я могу выпить чай: у меня есть еще сахар и булка Но папирос уже не будет. И обедать негде.
 Надо скорее вставать. Уже половина третьего.
 Я закурил вторую папиросу и стал думать, как бы мне сегодня пообедать.
 Фома в семь часов обедает в Доме Печати. Если прийти в Дом Печати ровно в семь часов, встретить там Фому и сказать ему: "Слушай. Фома Антоныч, я хотел бы, чтобы ты накормил меня сегодня обедом. Я должен был получить сегодня деньги, но в сберегательной кассе нет денег". Можно занять десятку у профессора. Но профессор, пожалуй, скажет: "Помилуйте, я вам должен, а вы занимаете. Но сейчас у меня нет десяти Я могу дать вам только три" Или нет, профессор скажет: "У меня сейчас нет ни копейки" Или нет, профессор скажет не так, а так "Вот вам рубль, и больше я вам ничего не дам. Ступайте и купите себе спичек".
 Я докурил папиросу и начал одеваться.
 Звонил Володя. Татьяна Александровна сказала про меня, что она не может понять, что во мне от Бога, а что от дурака.
 Я надел сапоги. На правом сапоге отлетает подметка.
 Сегодня воскресенье.
 Я иду по Литейному мимо книжных магазинов. Вчера я просил о чуде. Да-да, вот если бы сейчас произошло чудо.
 Начинает идти полуснег-полудождъ. Я останавливаюсь у книжного магазина и смотрю на витрину. Я прочитываю десять названий книг и сейчас же их забываю.
 Я лезу в карман за папиросами, но вспоминаю, что у меня их больше нет.
 Я делаю надменное лицо и быстро иду по Невскому, постукивая тросточкой.
 Дом на углу Невского красится в отвратительную желтую краску. Приходится свернуть на дорогу. Меня толкают встречные люди. Они все недавно приехали из деревень и не умеют еще ходить по улицам. Очень трудно отличить их грязные костюмы и лица.
 Они топчутся во все стороны, рычат и толкаются.
 Толкнув нечаянно друг друга, они не говорят "простите", а кричат друг другу бранные слова.
 На Невском страшная толчея на панелях. На дороге же довольно тихо. Изредка проезжают грузовики и грязные легковые автомобили.
 Трамваи ходят переполненные. Люди висят на подножках. В трамвае всегда стоит ругань. Все говорят друг другу "ты". Когда открывается дверца, то из вагона на площадку веет теплый и вонючий воздух. Люди вскакивают и соскакивают в трамвай на ходу. Но этого делать еще не умеют, и скачут задом наперед. Часто кто-нибудь срывается и с ревом и руганью летит под трамвайные колеса. Милиционеры свистят в свисточки, останавливают вагоны и штрафуют прыгнувших на ходу. Но как только трамвай трогается, бегут новые люди и скачут на ходу, хватаясь левой рукой за поручни.
 Сегодня я проснулся в два часа дня. Я лежал в кровати до трех, не в силах встать. Я обдумывал свой сон: почему собака посмотрела в реку, и что она там увидела. Я уверял себя, что это очень важно - обдумать сон до конца. Но я не мог вспомнить, что я видел дальше во сне, и я начинал думать о другом.
 Вчера вечером я сидел за столом и много курил. Передо мной лежала бумага, чтобы написать что-то. Но я не знал, что мне надо написать. Я даже не знал, должны быть это стихи, или рассказ, или рассуждение. Я ничего не написал и лег спать Но я долго не спал. Мне хотелось узнать, что я должен был написать. Я перечислял в уме все виды словесного искусства, но я не узнал своего вида. Это могло быть одно слово, а может быть, я должен был написать целую книгу Я просил Бога о чуде, чтобы я понял, что мне нужно написать.
 Но мне начинало хотеться курить. У меня оставалось всего четыре папиросы. Хорошо бы хоть две, нет, три оставить на утро.
 Я сел на кровать и закурил.
 Я просил Бога о каком-то чуде.
 Да-да, надо чудо. Все равно какое чудо.
 Я зажег лампу и посмотрел вокруг. Все было по-прежнему.
 Но ничего и не должно было измениться в моей комнате.
 Должно измениться что-то во мне.
 Я взглянул на часы. Три часа семь минут. Значит, спать я должен по крайней мере до половины двенадцатого. Скорей спать!
 Я потушил лампу и лег.
 Нет, я должен лечь на левый бок.
 Я лег на левый бок и стал засыпать.
 Я смотрю в окно и вижу, как дворник метет улицу.
 Я стою рядом с дворником и говорю ему, что, прежде чем написать что-либо, надо знать слова, которые надо написать.
 По моей ноге скачет блоха.
 Я лежу лицом на подушке с закрытыми глазами и стараюсь заснуть. Но слышу, как скачет блоха, и слежу за ней. Если я шевельнусь, я потеряю сон.
 Но вот я должен поднять руку и пальцем коснуться лба. Я поднимаю руку и касаюсь пальцем лба. И сон прошел.
 Мне хочется перевернуться на правый бок, но я должен лежать на левом.
 Теперь блоха ходит по спине. Сейчас она укусит.
 Я говорю: "Ох, ох..."
 Закрытыми глазами я вижу, как блоха скачет по простыне, забирается в складочку и там сидит смирно, как собачка.
 Я вижу всю мою комнату, но не сбоку, не сверху, а всю сразу, зараз. Все предметы оранжевые.
 Я не могу заснуть. Я стараюсь ни о чем не думать. Я вспоминаю, что это невозможно, и стараюсь не напрягать мысли. Пусть думается о чем угодно. Вот я думаю об огромной ложке и вспоминаю басню о татарине, который видел во сне кисель, но забыл взять в сон ложку. А потом видел ложку, но забыл. Забыл.. Забыл... Это я забыл, о чем я думал. Уж не сплю ли я? Я открыл для проверки глаза.
 Теперь я проснулся. Как жаль, ведь я уже засыпал и забыл, что это мне так нужно. Я должен снова стараться заснуть Сколько усилий пропало зря. Я зевнул.
 Мне стало лень засыпать.
 Я вижу перед собой печку. В темноте она выглядит темно-зеленой. Я закрываю глаза. Но печку видеть продолжаю. Она совершенно темно-зеленая. И все предметы в комнате темно-зеленые. Глаза у меня закрыты, но я моргаю, не открывая глаз.
 "Человек продолжает моргать с закрытыми глазами,- думаю я.- Только спящий человек не моргает".
 Я вижу свою комнату и вижу себя, лежащего на кровати. Я покрыт одеялом почти с головой. Едва только торчит лицо
 В комнате все серого тона.
 Это не цвет, это только схема цвета. Вещи загрунтованы для красок. Но краски сняты. Но эта скатерть на столе хоть и серая, а видно, что она на самом деле голубая. И этот карандаш хоть и серый, а на самом деле он желтый.
 - Заснул,- слышу я голос. 
 ПЯТЬ НЕОКОНЧЕННЫХ ПОВЕСТВОВАНИЙ
 Дорогой Яков Семенович,
 1. Один человек, разбежавшись, ударился головой об кузницу с такой силой, что кузнец отложил в сторону кувалду, которую он держал в руках, снял кожаный передник и, пригладив ладонью волосы, вышел на улицу посмотреть, что случилось. 2. Тут кузнец увидел человека, сидящего на земле. Человек сидел на земле и держался за голову. 3. "Что случилось?" - спросил кузнец. "Ой!" - сказал человек. 4. Кузнец подошел к человеку поближе. 5. Мы прекращаем повествование о кузнеце и неизвестном человеке и начинаем новое повествование о четырех друзьях гарема. 6. Жили-были четыре любителя гарема. Они считали, что приятно иметь зараз по восьми женщин. Они собирались по вечерам и рассуждали о гаремной жизни. Они пили вино: они напивались пьяными; они валились под стол; они блевали. Было противно смотреть на них. Они кусали друг друга за ноги. Они называли друг друга нехорошими словами. Они ползали на животах своих. 7. Мы прекращаем о них рассказ и начинаем новый рассказ о пиве. 8. Стояла бочка с пивом, а рядом сидел философ и рассуждал: "Эта бочка наполнена пивом, пиво бродит и крепнет. И я своим разумом брожу по надзвездным вершинам и крепну духом. Пиво есть напиток, текущий в пространстве, я же есть напиток, текущий во времени. 9. Когда пиво заключено в бочке, ему некуда течь. Остановится время, и я встану. 10. Но не остановится время, и мое течение непреложно. 11. Нет, уж пусть лучше и пиво течет свободно, ибо противно законам природы стоять ему на месте". И с этими словами философ открыл кран в бочке, и пиво вылилось на пол. 12. Мы довольно рассказали о пиве; теперь мы расскажем о барабане. 13. Философ бил в барабан и кричал: "Я произвожу философский шум! Этот шум не нужен никому, он даже мешает всем. Но если он мешает всем, то, значит, он не от мира сего. А если он не от мира сего, то он от мира того. А если он от мира того, то я буду производить его". 14. Долго шумел философ. Но мы оставим эту шумную повесть и перейдем к следующей тихой повести о деревьях. 15. Философ гулял под деревьями и молчал, потому что вдохновение покинуло его. 
 СВЯЗЬ
 Философ! 1. Пишу Вам в ответ на Ваше письмо, которое Вы собираетесь написать мне в ответ на мое письмо, которое я написал Вам. 2. Один скрипач купил себе магнит и понес его домой. По дороге на скрипача напали хулиганы и сбили с него шапку. Ветер подхватил шапку и понес ее по улице. 3. Скрипач положил магнит на землю и побежал за шапкой. Шапка попала и лужу азотной кислоты и там истлела. 4. А хулиганы тем временем схватили магнит и скрылись. 5. Скрипач вернулся домой без пальто и без шапки, потому что шапка истлела в азотной кислоте, и скрипач, расстроенный потерей своей шапки, забыл пальто в трамвае. 6. Кондуктор того трамвая отнес пальто на барахолку и там его обменял на сметану, крупу и помидоры. 7. Тесть кондуктора объелся помидорами и умер. Труп тестя кондуктора положили в покойницкую, но потом его перепутали и вместо тестя кондуктора похоронили какую-то старушку. 8. На могиле старушки поставили белый столб с надписью: "Антон Сергеевич Кондратьев". 9. Через одиннадцать лет этот столб источили черви, и он упал. А кладбищенский сторож распилил этот столб на четыре части и сжег его в своей плите. А жена кладбищенского сторожа на этом огне сварила суп из цветной капусты. 10. По, когда суп был уже готов, со стены упали часы прямо в кастрюлю с этим супом. Часы из супа вынули, но в часах были клопы, и теперь они оказались в супе. Суп отдали нищему Тимофею. 11. Нищий Тимофей поел суп с клопами и рассказал нищему Николаю про доброту кладбищенского сторожа. 12. На другой день нищий Николай пришел к кладбищенскому сторожу и стал просить милостыню. Но кладбищенский сторож ничего не дал нищему Николаю и прогнал его прочь. 13. Нищий Николай очень обозлился и поджег дом кладбищенского сторожа. 14. Огонь перекинулся с дома на церковь, и церковь сгорела. 15. Повелось длительное следствие, но установить причину пожара не удалось. 16. На том месте, где была церковь, построили клуб, и в день открытия клуба устроили концерт, на котором выступал скрипач, который четырнадцать лет тому назад потерял свое пальто. 17. А среди слушателей сидел сын одного из тех хулиганов, которые четырнадцать лет тому назад сбили шапку с этого скрипача. 18 После концерта они поехали домой в одном трамвае. Но в трамвае, который ехал за ними, вагоновожатым был тот самый кондуктор, который когда-то продал пальто скрипача на барахолке. 19. И вот они едут поздно вечером по городу: впереди - скрипач и сын хулигана, а за ними - вагоновожатый, бывший кондуктор. 20. Они едут и не знают, какая между ними связь, и не узнают этого до самой смерти. 
 О ТОМ, КАК МЕНЯ ПОСЕТИЛИ ВЕСТНИКИ
 В часах что-то стукнуло, и ко мне пришли вестники. Я не сразу понял, что ко мне пришли вестники. Сначала я подумал, что попортились часы. Но тут я увидел, что часы продолжают идти и, по всей вероятности, правильно показывают время. Тогда я решил, что в комнате сквозняк. И вдруг я удивился: что же это за явление, которому неправильный ход часов и сквозняк в комнате одинаково могут служить причиной? Раздумывая об этом, я сидел на стуле около дивана и смотрел на часы. Минутная стрелка стояла на девяти, а часовая около четырех, следовательно, было без четверти четыре. Под часами висел отрывной календарь, и листки календаря колыхались, как будто в комнате дул сильный ветер. Сердце мое стучало, и я боялся потерять сознание.
 - Надо выпить воды, - сказал я. Рядом со мной на столике стоял кувшин с водой. Я протянул руку и взял этот кувшин.
 - Вода может помочь,- сказал я и стал смотреть на воду.
 Тут я понял, что ко мне пришли вестники, но я не могу отличить их от воды. Я боялся пить эту воду, потому что по ошибке мог выпить вестника. Что это значит? Это ничего не значит. Выпить можно только жидкость. А вестники разве жидкость? Значит, я могу выпить воду, тут нечего бояться. Но я не могу найти воды. Я ходил по комнате и искал ее. Я попробовал сунуть в рот ремешок, но это была не вода. Я сунул в рот календарь - это тоже не вода. Я плюнул на воду и стал искать вестников. Но как их найти? На что они похожи? Я помнил, что не мог отличить их от воды, значит, они похожи на воду. Но на что похожа вода? Я стоял и думал. Не знаю, сколько времени стоял я и думал, но вдруг я вздрогнул.
 - Вот вода! - сказал я себе.
 Но это была не вода, это просто зачесалось у меня ухо.
 Я стал шарить под шкапом и под кроватью, думая хотя бы там найти воду или вестника. Но под шкапом я нашел среди пыли только мячик, прогрызенный собакой, а под кроватью какие-то стеклянные осколки.
 Под стулом я нашел недоеденную котлету Я съел ее, и мне стало легче. Ветер уже почти не дул, а часы спокойно тикали, показывая правильное время: без четверти четыре.
 - Ну, значит, вестники уже ушли,- сказал я себе и начал переодеваться, чтобы идти в гости. 
 СТАРУХА
 ...И между ними происходит следующий разговор. Гамсун
 На дворе стоит старуха и держит в руках стенные часы. Я прохожу мимо старухи, останавливаюсь и спрашиваю ее: "Который час?"
 - Посмотрите,- говорит мне старуха.
 Я смотрю и вижу, что на часах нет стрелок.
 - Тут нет стрелок,- говорю я.
 Старуха смотрит на циферблат и говорит мне:
 - Сейчас без четверти три.
 - Ах, так. Большое спасибо,- говорю я и ухожу.
 Старуха кричит мне что-то вслед, но я иду не оглядываясь. Я выхожу на улицу и иду по солнечной стороне. Весеннее солнце очень приятно. Я иду пешком, щурю глаза и курю трубку. На углу Садовой мне попадается навстречу Сакердон Михайлович. Мы здороваемся, останавливаемся и долго разговариваем. Мне надоедает стоять на улице, и я приглашаю Сакердона Михайловича в подвальчик. Мы пьем водку, закусываем крутым яйцом с килькой, потом прощаемся, и я иду дальше один.
 Тут я вдруг вспоминаю, что забыл дома выключить электрическую печку. Мне очень досадно. Я поворачиваюсь и иду домой. Так хорошо начался день, и вот уже первая неудача. Мне не следовало выходить на улицу.
 Я прихожу домой, снимаю куртку, вынимаю из жилетного кармана часы и вешаю их на гвоздик, потом запираю дверь на ключ и ложусь на кушетку. Буду лежать и постараюсь заснуть.
 С улицы слышен противный крик мальчишек. Я лежу и выдумываю им казни. Больше всего мне нравится напустить на них столбняк, чтобы они вдруг перестали двигаться. Родители растаскивают их по домам. Они лежат в своих кроватках и не могут даже есть, потому что у них не открываются рты. Их питают искусственно. Через неделю столбняк проходит, но дети так слабы, что еще целый месяц должны пролежать в постелях. Потом они начинают постепенно выздоравливать, но я напускаю на них второй столбняк, и они все околевают.
 Я лежу на кушетке с открытыми глазами и не могу заснуть. Мне вспоминается старуха с часами, которую я видел сегодня на дворе, и мне делается приятно, что на ее часах не было стрелок. А вот на днях я видел в комиссионном магазине отвратительные кухонные часы, и стрелки у них были сделаны в виде ножа и вилки.
 Боже мой! ведь я еще не выключил электрической печки! Я вскакиваю и выключаю ее, потом опять ложусь на кушетку и стараюсь заснуть. Я закрываю глаза. Мне не хочется спать. В окно светит весеннее солнце, прямо на меня. Мне становится жарко. Я встаю и сажусь в кресло у окна.
 Теперь мне хочется спать, но я спать не буду. Я возьму бумагу и перо и буду писать. Я чувствую в себе страшную силу. Я все обдумал еще вчера. Это будет рассказ о чудотворце, который живет в наше время и не творит чудес. Он знает, что он чудотворец и может сотворить любое чудо, но он этого не делает. Его выселяют из квартиры, он знает, что стоит ему только махнуть пальцем, и квартира останется за ним, но он не делает этого, он покорно съезжает с квартиры и живет за городом в сарае. Он может этот сарай превратить в прекрасный кирпичный дом, но он не делает этого, он продолжает жить в сарае и в конце концов умирает, не сделав за свою жизнь ни одного чуда.
 Я сижу и от радости потираю руки. Сакердон Михайлович лопнет от зависти. Он думает, что я уже не способен написать гениальную вещь. Скорее, скорее за работу! Долой всякий сон и лень! Я буду писать восемнадцать часов подряд!
 От нетерпения я весь дрожу. Я не могу сообразить, что мне делать: мне нужно было взять перо и бумагу, а я хватал разные предметы, совсем не те, которые мне были нужны. Я бегал по комнате: от окна к столу, от стола к печке, от печки опять к столу, потом к дивану и опять к окну. Я задыхался от пламени, которое пылало в моей груди. Сейчас только пять часов. Впереди весь день, и вечер, и вся ночь.
 Я стою посередине комнаты. О чем же я думаю? Ведь уже двадцать минут шестого. Надо писать. Я придвигаю к окну столик и сажусь за него. Передо мной клетчатая бумага, в руке перо.
 Мое сердце еще слишком бьется, и рука дрожит. Я жду, чтобы немножко успокоиться. Я кладу перо и набиваю трубку. Солнце светит мне прямо в глаза, я жмурюсь и трубку закуриваю.
 Вот мимо окна пролетает ворона. Я смотрю из окна на улицу и вижу, как по панели идет человек на механической ноге. Он громко стучит своей ногой и палкой.
 - Тюк,- говорю я сам себе, продолжая смотреть в окно.
 Солнце прячется за трубу противостоящего дома. Тень от трубы бежит по крыше, перелетает улицу и ложится мне на лицо. Надо воспользоваться этой тенью и написать несколько слов о чудотворце. Я хватаю перо и пишу:
 "Чудотворец был высокого роста".
 Больше я ничего написать не могу. Я сижу до тех пор, пока не начинаю чувствовать голод. Тогда я встаю и иду к шкапику, где хранится у меня провизия. Я шарю там, но ничего не нахожу Кусок сахара и больше ничего.
 В дверь кто-то стучит.
 - Кто там?
 Мне никто не отвечает. Я открываю дверь и вижу перед собой старуху, которая утром стояла на дворе с часами. Я очень удивлен и ничего не могу сказать.
 - Вот я и пришла,- говорит старуха и входит в мою комнату.
 Я стою у двери и не знаю, что мне делать: выгнать старуху или, наоборот предложить ей сесть? Но старуха сама идет к моему креслу возле окна и садится в него.
 - Закрой дверь и запри ее на ключ, - говорит мне старуха.
 Я закрываю и запираю дверь.
 - Встань на колени,- говорит старуха.
 И я становлюсь на колени.
 Но тут я начинаю понимать всю нелепость своего положения. Зачем я стою на коленях перед какой-то старухой? Да и почему эта старуха находится в моей комнате и сидит в моем любимом кресле? Почему я не выгнал эту старуху?
 - Послушайте-ка, - говорю я, - какое право имеете вы распоряжаться в моей комнате, да еще командовать мной? Я вовсе не хочу стоять на коленях.
 - И не надо, - говорит старуха, теперь ты должен лечь на живот и уткнуться лицом в пол.
 Я тотчас исполнил приказание.
 Я вижу перед собой правильно начерченные квадраты. Боль в плече и правом бедре заставляет меня изменить положение. Я лежал ничком, теперь я с большим трудом поднимаюсь на колени. Все члены мои затекли и плохо сгибаются. Я оглядываюсь и вижу себя в своей комнате, стоящего на коленях посередине пола. Сознание и память медленно возвращаются ко мне. Я еще раз оглядываю комнату и вижу, что на кресле у окна будто сидит кто-то. В комнате не очень светло, потому что сейчас, должно быть, белая ночь Я пристально вглядываюсь. Господи! Неужели это старуха все еще сидит в моем кресле? Я вытягиваю шею и смотрю. Да, конечно, это сидит старуха, и голову опустила на грудь. Должно быть, она уснула.
 Я поднимаюсь и прихрамывая подхожу к ней Голова старухи опущена на грудь, руки висят по бокам кресла. Мне хочется схватить эту старуху и вытолкать ее за дверь.
 - Послушайте, говорю я,- вы находитесь в моей комнате. Мне надо работать. Я прошу вас уйти.
 Старуха не движется. Я нагибаюсь и заглядываю старухе в лицо. Рот у нее приоткрыт и изо рта торчит соскочившая вставная челюсть. И вдруг мне делается все ясно: старуха умерла.
 Меня охватывает страшное чувство досады. Зачем она умерла в моей комнате? Я терпеть не могу покойников. А теперь возись с этой падалью, иди разговаривать с дворником и управдомом, объясняй им, почему эта старуха оказалась у меня. Я с ненавистью посмотрел на старуху. А может быть, она и не умерла? Я щупаю ее лоб. Лоб холодный. Рука тоже. Ну что мне делать?
 Я закуриваю трубку и сажусь на кушетку. Безумная злость поднимается во мне.
 - Вот сволочь! - говорю я вслух.
 Мертвая старуха как мешок сидит в моем кресле. Зубы торчат у нее изо рта. Она похожа на мертвую лошадь.
 - Противная картина,- говорю я, но закрыть старуху газетой не могу, потому что мало ли что может случиться под газетой.
 За стеной слышно движение: это встает мой сосед, паровозный машинист. Еще того не хватало, чтобы он пронюхал, что у меня в комнате сидит мертвая старуха! Я прислушиваюсь к шагам соседа. Чего он медлит? Уже половина шестого! Ему давно пора уходить. Боже мой! Он собирается пить чай! Я слышу, как за стенкой шумит примус. Ах, поскорее ушел бы этот проклятый машинист!
 Я забираюсь на кушетку с ногами и лежу. Проходит восемь минут, но чай у соседа еще не готов и примус шумит. Я закрываю глаза и дремлю.
 Мне снится, что сосед ушел и я, вместе с ним, выхожу на лестницу и захлопываю за собой дверь с французским замком Ключа у меня нет, и я не могу попасть обратно в квартиру. Надо звонить и будить остальных жильцов, а это уж совсем плохо. Я стою на площадке лестницы и думаю, что мне делать, и вдруг вижу, что у меня нет рук. Я наклоняю голову, чтобы лучше рассмотреть, есть ли у меня руки, и вижу, что с одной стороны у меня вместо руки торчит столовый ножик, а с другой стороны - вилка.
 - Вот,- говорю я Сакердону Михайловичу, который сидит почему-то тут же на складном стуле.- Вот видите,- говорю я ему,- какие у меня руки?
 А Сакердон Михайлович сидит молча, и я вижу, что это не настоящий Сакердон Михайлович, а глиняный.
 Тут я просыпаюсь и сразу же понимаю, что лежу у себя в комнате на кушетке, а у окна, в кресле, сидит мертвая старуха.
 Я быстро поворачиваю к ней голову. Старухи в кресле нет. Я смотрю на пустое кресло, и дикая радость наполняет меня. Значит, это все был сон. Но только где же он начался? Входила ли старуха вчера в мою комнату? Может быть, это тоже был сон? Я вернулся вчера домой, потому что забыл выключить электрическую печку. Но, может быть, и это был сон? Во всяком случае, как хорошо, что у меня в комнате нет мертвой старухи и, значит, не надо идти к управдому и возиться с покойником!
 Однако, сколько же времени я спал? Я посмотрел на часы: половина десятого, должно быть утра.
 Господи! Чего только не приснится во сне!
 Я спустил ноги с кушетки, собираясь встать, и вдруг увидел мертвую старуху, лежащую на полу за столом, возле кресла. Она лежала лицом вверх, и вставная челюсть, выскочив изо рта, впилась одним зубом старухе в ноздрю. Руки подвернулись под туловище, и их не было видно, а из-под задравшейся юбки торчали костлявые ноги в белых, грязных шерстяных чулках.
 - Сволочь! - крикнул я и, подбежав к старухе, ударил ее сапогом по подбородку.
 Вставная челюсть отлетела в угол. Я хотел ударить старуху еще раз, но побоялся, чтобы на теле не остались знаки, а то еще потом решат, что это я убил ее.
 Я отошел от старухи, сел на кушетку и закурил трубку. Так прошло минут двадцать Теперь мне стало ясно, что все равно дело передадут в уголовный розыск и следственная бестолочь обвинит меня в убийстве. Положение выходит серьезное, а тут еще этот удар сапогом.
 Я подошел опять к старухе, наклонился и стал рассматривать ее лицо. На подбородке было маленькое темное пятнышко. Нет, придраться нельзя. Мало ли чтоб Может быть, старуха еще при жизни стукнулась обо что-нибудь? Я немного успокаиваюсь и начинаю ходить по комнате, куря трубку и обдумывая свое положение
 Я хожу по комнате и начинаю чувствовать голод все сильнее и сильнее. От голода я начинаю даже дрожать. Я еще раз шарю в шкапике, где хранится у меня провизия, но ничего не нахожу, кроме куска сахара.
 Я вынимаю свой бумажник и считаю деньги. Одиннадцать рублей. Значит, я могу купить себе ветчинной колбасы и хлеб и еще останется на табак.
 Я поправляю сбившийся за ночь галстук, беру часы, надеваю куртку, выхожу в коридор, тщательно запираю дверь своей комнаты, кладу ключ себе в карман и выхожу на улицу. Надо раньше всего поесть, тогда мысли будут яснее, и тогда я предприму что-нибудь с этой падалью.
 По дороге в магазин мне приходит в голову: не зайти ли мне к Сакердону Михайловичу и не рассказать ли ему все, может быть вместе мы скорее придумаем, что делать. Но я тут же отклоняю эту мысль, потому что некоторые вещи надо делать одному, без свидетелей.
 В магазине не было ветчинной колбасы, и я купил себе полкило сарделек. Табака тоже не было. Из магазина я пошел в булочную.
 В булочной было много народу, и в кассе стояла длинная очередь. Я сразу нахмурился, но все-таки в очередь стал Очередь подвигалась очень медленно, а потом и вовсе остановилась, потому что у кассы произошел какой-то скандал.
 Я делал вид, что ничего не замечаю, и смотрел в спину молоденькой дамочки, которая стояла в очереди передо мной. Дамочка была, видно, очень любопытной: она вытягивала шейку то вправо, то влево и поминутно становилась на цыпочки, чтобы лучше разглядеть, что происходит у кассы. Наконец она повернулась ко мне и спросила:
 - Вы не знаете, что там происходит?
 - Простите, не знаю, - сказал я как можно суше.
 Дамочка повертелась в разные стороны и наконец опять обратилась ко мне:
 - Вы не могли бы пойти и выяснить, что там происходит?
 - Простите, меня это нисколько не интересует, - сказал я еще суше.
 - Как не интересует? - воскликнула дамочка. - Ведь вы же сами задерживаетесь из-за этого в очереди!
 Я ничего не ответил и только слегка поклонился. Дамочка внимательно посмотрела на меня. 
 - Это, конечно, не мужское дело стоять в очередях за хлебом,- сказала она.- Мне жалко вас, вам приходится тут стоять. Вы, должно быть, холостой?
 - Да, холостой! - ответил я, несколько сбитый с толку, но по инерции продолжая отвечать довольно сухо и при этом слегка кланяясь.
 Дамочка еще раз осмотрела меня с головы до ног и вдруг, притронувшись пальцем к моему рукаву, сказала:
 - Давайте я куплю, что вам нужно, а вы подождите меня на улице.
 Я совершенно растерялся.
 - Благодарю вас,- сказал я.- Это очень мило с вашей стороны, но, право, я мог бы и сам.
 - Нет, нет, - сказала дамочка,- ступайте на улицу. Что вы собирались купить?
 - Видите ли,- сказал я,- я собирался купить полкило черного хлеба, но только формового, того, который дешевле Я его больше люблю.
 - Ну, вот и хорошо,- сказала дамочка.- А теперь идите. Я куплю, а потом рассчитаемся.
 И она даже слегка подтолкнула меня под локоть.
 Я вышел из булочной и встал у самой двери. Весеннее солнце светит мне прямо в лицо. Я закуриваю трубку. Какая милая дамочка! Это теперь так редко. Я стою, жмурюсь от солнца, курю трубку и думаю о милой дамочке. Ведь у нее светлые карие глазки. Просто прелесть какая она хорошенькая!
 - Вы курите трубку? - слышу я голос рядом с собой. Милая дамочка протягивает мне хлеб.
 - О, бесконечно вам благодарен,- говорю я, беря хлеб.
 - А вы курите трубку! Это мне страшно нравится, говорит милая дамочка.
 И между нами происходит следующий разговор:
 Она: Вы, значит, сами ходите за хлебом?
 Я: Не только за хлебом; я себе все сам покупаю.
 Она: А где же вы обедаете?
 Я: Обыкновенно я сам варю себе обед. А иногда ем в пивной.
 Она: Вы любите пиво?
 Я: Нет, я больше люблю водку.
 Она: Я тоже люблю водку.
 Я: Вы любите водку? Как это хорошо! Я хотел бы когда-нибудь с вами вместе выпить.
 Она: И я тоже хотела бы выпить с вами водки.
 Я: Простите, можно вас спросить об одной вещи?
 Она (сильно покраснев): Конечно, спрашивайте.
 Я: Хорошо, я спрошу вас. Вы верите в Бога?
 Она (удивленно): В Бога? Да, конечно.
 Я: А что вы скажете, если нам сейчас купить водку и пойти ко мне. Я живу тут рядом.
 Она: (задорно): Ну что ж, я согласна.
 Я: Тогда идемте.
 Мы заходим в магазин, и я покупаю пол-литра водки. Больше у меня денег нет, какая-то только мелочь. Мы все время говорим о разных вещах, и вдруг я вспоминаю, что у меня в комнате, на полу, лежит мертвая старуха.
 Я оглядываюсь на мою новую знакомую: она стоит у прилавка и рассматривает банки с вареньем. Я осторожно пробираюсь к двери и выхожу из магазина. Как раз против магазина останавливается трамвай. Я вскакиваю в трамвай, даже не посмотрев на его номер. На Михайловской улице я вылезаю и иду к Сакердону Михайловичу. У меня в руках бутылка с водкой, сардельки и хлеб.
 Сакердон Михайлович сам открыл мне двери. Он был в халате, накинутом на голое тело, в русских сапогах с отрезанными голенищами и в меховой с наушниками шапке, но наушники были подняты и завязаны на макушке бантом.
 - Очень рад, - сказал Сакердон Михайлович, увидя меня.
 - Я не оторвал вас от работы? - спросил я.
 - Нет, нет,- сказал Сакердон Михайлович.- Я ничего не делал, а просто сидел на полу
 - Видите ли, сказал я Сакердону Михайловичу,- я к вам пришел с водкой и закуской Если вы ничего не имеете против, давайте выпьем.
 - Очень хорошо,- сказал Сакердон Михайлович.- Вы входите.
 Мы прошли в его комнату. Я откупорил бутылку с водкой, а Сакердон Михайлович поставил на стол две рюмки и тарелку с вареным мясом.
 - Тут у меня сардельки,- сказал я.- Так как мы будем их есть: сырыми или будем варить?
 - Мы их поставим варить,- сказал Сапер- дон Михайлович, - а пока они варятся, мы будем пить водку под вареное мясо. Оно из супа, превосходное вареное мясо!
 Сакердон Михайлович поставил на керосинку кастрюльку, и мы сели пить водку.
 - Водку пить полезно,- говорил Сакердон Михайлович, наполняя рюмки. Мечников писал, что водка полезнее хлеба, а хлеб это только солома, которая гниет в наших желудках.
 - Ваше здоровие! - сказал я, чокаясь с Сакердоном Михайловичем.
 Мы выпили и закусили холодным мясом.
 - Вкусно,- сказал Сакердон Михайлович. Но в это мгновение в комнате что-то резко щелкнуло.
 - Что это? - спросил я.
 Мы сидели молча и прислушивались. Вдруг щелкнуло еще раз. Сакердон Михайлович вскочил со стула и, подбежав к окну, сорвал занавеску.
 - Что вы делаете? крикнул я.
 Но Сакердон Михайлович, не отвечая мне, кинулся к керосинке, схватил занавеской кастрюльку и поставил ее на пол.
 - Черт побери! - сказал Сакердон Михайлович.- Я забыл в кастрюльку налить воды, а кастрюлька эмалированная, и теперь эмаль отскочила.
 - Все понятно,- сказал я, кивая головой.
 Мы опять сели за стол.
 - Черт с ними,- сказал Сакердон Михайлович, - мы будем есть сардельки сырыми.
 - Я страшно есть хочу,- сказал я.
 - Кушайте,- сказал Сакердон Михайлович, пододвигая мне сардельки.
 - Ведь я последний раз ел вчера, с вами в подвальчике, и с тех пор ничего еще не ел, - сказал я.
 - Да, да, да, - сказал Сакердон Михайлович.
 - Я все время писал,- сказал я.
 - Черт побери! - утрированно вскричал Сакердон Михайлович.- Приятно видеть перед собой гения.
 - Еще бы! - сказал я.
 - Много поди наваляли? - спросил Сакердон Михайлович.
 - Да,- сказал я,- исписал пропасть бумаги.
 - За гения наших дней, сказал Сакердон Михайлович, поднимая рюмку.
 Мы выпили, Сакердон Михайлович ел вареное мясо а я - сардельки. Съев четыре сардельки, я закурил трубку и сказал:
 - Вы знаете, я ведь к вам пришел, спасаясь от преследования.
 - Кто же вас преследовал? - спросил Сакердон Михайлович.
 - Дама,- сказал я. Но так как Сакердон Михайлович ничего меня не спросил, а только молча налил в рюмки водку, то я продолжал:
 - Я с ней познакомился в булочной и сразу влюбился.
 - Хороша? - спросил Сакердон Михайлович.
 - Да,- сказал я,- в моем вкусе.
 Мы выпили, и я продолжал:
 - Она согласилась идти ко мне пить водку. Мы зашли в магазин, но из магазина мне пришлось потихоньку удрать.
 - Не хватило денег? - спросил Сакердон Михайлович.
 - Нет, денег хватило в обрез, сказал я,- но я вспомнил, что не могу пустить ее в свою ком пату.
 - Что же, у вас в комнате была другая дама? - спросил Сакердон Михайлович.
 - Да, если хотите, у меня в комнате находится другая дама, - сказал я, улыбаясь.- Теперь я никого к себе в комнату не могу пустить.
 - Женитесь. Будете приглашать меня к обеду, - сказал Сакердон Михайлович.
 - Пет,- сказал я, фыркая от смеха. - На этой даме я не женюсь.
 - Ну, тогда женитесь на той, которая из булочной, - сказал Сакердон Михайлович.
 - Да что вы все хотите меня женить? - сказал я.
 - А что же? - сказал Сакердон Михайлович, наполняя рюмки.- За ваши успехи!
 Мы выпили. Видно, водка начала оказывать на нас свое действие. Сакердон Михайлович снял свою меховую с наушниками шапку и швырнул ее на кровать. Я встал и прошелся по комнате, ощущая уже некоторое головокружение.
 - Как вы относитесь к покойникам? - спросил я Сакердона Михайловича.
 - Совершенно отрицательно,- сказал Сакердон Михайлович. - Я их боюсь.
 - Да, я тоже терпеть не могу покойников,- сказал я.- Подвернись мне покойник, и не будь он мне родственником, я бы, должно быть, пнул бы его ногой.
 - Не надо лягать мертвецов, - сказал Сакердон Михайлович.
 - А я бы пнул его сапогом прямо в морду,- сказал я.- Терпеть не могу покойников и детей
 - Да, дети - гадость,- согласился Сакердон Михайлович.
 - А что, по-вашему, хуже: покойники или дети? - спросил я.
 - Дети, пожалуй, хуже, они чаще мешают нам. А покойники все-таки не врываются в нашу жизнь,- сказал Сакердон Михайлович.
 - Врываются! - крикнул я и сейчас же замолчал.
 Сакердон Михайлович внимательно посмотрел на меня.
 - Хотите еще водки? - спросил он.
 - Нет,- сказал я, но, спохватившись, прибавил: - Нет, спасибо, я больше не хочу.
 Я подошел и сел опять за стол. Некоторое время мы молчим.
 - Я хочу спросить вас,- говорю я наконец.- Вы веруете в Бога?
 У Сакердона Михайловича появляется на лбу поперечная морщина, и он говорит:
 - Есть неприличные поступки. Неприлично спросить у человека пятьдесят рублей в долг, если вы видели, как он только что положил себе в карман двести. Его дело: дать вам деньги или отказать, и самый удобный и приятный способ отказа - это соврать, что денег нет. Вы же видели, что у того человека деньги есть, и тем самым лишили его возможности вам просто и приятно отказать. Вы лишили его права выбора, а это свинство. Это неприличный и бестактный поступок. И спросить человека: "Веруете ли вы в Бога?" - тоже поступок бестактный и неприличный.
 - Ну,- сказали, - тут уж нет ничего общего.
 - А я и не сравниваю,- сказал Сакердон Михайлович.
 - Ну, хорошо,- сказал я, оставим это. Извините только меня, что я задал вам такой неприличный и бестактный вопрос.
 - Пожалуйста, - сказал Сакердон Михайлович.- Ведь я просто отказался отвечать вам.
 - Я бы тоже не ответил,- сказал я,- да только по другой причине.
 - По какой же? - вяло спросил Сакердон Михайлович.
 - Видите ли,- сказал я,- по-моему, нет верующих или неверующих людей. Есть только желающие верить и желающие не верить.
 - Значит, те, что желают не верить, уже во что-то верят? - сказал Сакердон Михайлович А те, что желают верить, уже заранее не верят ни во что?
 - Может быть, и так,- сказал я.- Не знаю.
 - А верят или не верят во что? в Бога? - спросил Сакердон Михайлович.
 - Нет, - сказал я,- в бессмертие.
 - Тогда почему же вы спросили меня, верую ли я в Бога?
 - Да просто потому, что спросить: "Верите ли вы в бессмертие?" - звучит как-то глупо,- сказал я Сакердону Михайловичу и встал.
 - Вы что, уходите? - спросил меня Сакердон Михайлович.
 - Да, сказал я,- мне пора.
 - А что же водка? - сказал Сакердон Михайлович.- Ведь и осталось-то всего по рюмке.
 - Ну, давайте допьем,- сказал я.
 Мы допили водку и закусили остатками вареного мяса.
 - А теперь я должен идти,- сказал я.
 - До свидания,- сказал Сакердон Михайлович, провожая меня через кухню на лестницу.- Спасибо за угощение.
 - Спасибо вам,- сказал я,- до свидания.
 И я ушел.
 Оставшись один, Сакердон Михайлович убрал со стола, закинул на шкал пустую водочную бутылку, надел опять на голову свою меховую с наушниками шапку и сел под окном на пол. Руки Сакердон Михайлович заложил за спину, и их не было видно. А из-под задравшегося халата торчали голые костлявые ноги, обутые в русские сапоги с отрезанными голенищами.
 Я шел по Невскому, погруженный в свои мысли. Мне надо сейчас же пройти к управдому и рассказать ему все. А разделавшись со старухой, я буду целые дни стоять около булочной, пока не встречу ту милую дамочку. Ведь я остался ей должен за хлеб 48 кол. У меня есть прекрасный предлог ее разыскивать. Выпитая водка продолжала еще действовать, и казалось, что все складывается очень хорошо и просто.
 На Фонтанке я подошел к ларьку и на оставшуюся мелочь выпил большую кружку хлебного кваса. Квас был плохой и кислый, и я пошел дальше с мерзким вкусом во рту.
 На углу Литейной какой-то пьяный, пошатнувшись, толкнул меня. Хорошо, что у меня нет револьвера: я убил бы его тут же на месте.
 До самого дома я шел, должно быть, с искаженным от злости лицом. Во всяком случае, почти все встречные оборачивались на меня.
 Я вошел в домовую контору. На столе сидела низкорослая, грязная, курносая, кривая и белобрысая девка и, глядясь в ручное зеркальце, мазала себе помадой губы.
 - А где же управдом? - спросил я
 Девка молчала, продолжая мазать губы.
 - Где управдом? - повторил я резким голосом.
 - Завтра будет, не сегодня,- отвечала грязная, курносая, кривая и белобрысая девка.
 Я вышел на улицу. По противоположной стороне шел инвалид на механической ноге и громко стучал своей ногой и палкой. Шесть мальчишек бежало за инвалидом, передразнивая его походку.
 Я завернул в свою парадную и стал подниматься по лестнице. На втором этаже я остановился; противная мысль пришла мне в голову: ведь старуха должна начать разлагаться. Я не закрыл окна, а говорят, что при открытом окне покойники разлагаются быстрее. Вот ведь глупость какая! И этот чертов управдом будет только завтра! Я постоял в нерешительности несколько минут и стал подниматься дальше.
 Около двери в свою квартиру я опять остановился. Может быть, пойти к булочной и ждать там ту милую дамочку? Я бы стал умолять ее пустить меня к себе на две или три ночи. Но тут я вспоминаю, что сегодня она уже купила хлеб и, значит, в булочную не придет. Да и вообще из этого ничего бы не вышло.
 Я отпер дверь и вошел в коридор. В конце коридора горел свет, и Марья Васильевна, держа в руках какую-то тряпку, терла по ней другой тряпкой. Увидя меня, Марья Васильевна крикнула:
 - Ваш шпрашивал какой-то штарик!
 - Какой старик? - сказал я.
 - Не жнаю,- отвечала Марья Васильевна.
 - Когда это было? - спросил я.
 - Тоже не жнаю,- сказала Марья Васильевна.
 - Вы разговаривали со стариком? - спроси.ч я Марью Васильевну.
 - Я, - отвечала Марья Васильевна.
 - Так как же вы не знаете, когда это было? - сказал я.
 - Чиша два тому назад,- сказала Марья Васильевна.
 - А как этот старик выглядел? - спросил я.
 - Тоже не жнаю,- сказала Марья Васильевна и ушла на кухню.
 Я пошел к своей комнате.
 "Вдруг,- подумал я, - старуха исчезла. Я войду в комнату, а старухи-то и нет. Боже мой! Неужели чудес не бываете!"
 Я отпер дверь и начал ее медленно открывать. Может быть, это только показалось, но мне в лицо пахнул приторный запах начавшегося разложения. Я заглянул в приотворенную дверь и на мгновение застыл на месте. Старуха на четвереньках медленно ползла ко мне навстречу.
 Я с криком захлопнул дверь, повернул ключ и отскочил к противоположной стенке.
 В коридоре появилась Марья Васильевна.
 - Вы меня жвали? - спросила она.
 Меня так трясло, что я ничего не мог ответить и только отрицательно замотал головой. Марья Васильевна подошла поближе.
 - Вы ш кем-то ражговаривали,- сказала она.
 Я опять отрицательно замотал головой.
 - Шумашедший, - сказала Марья Васильевна и опять ушла на кухню, несколько раз, по дороге, оглянувшись на меня.
 - Так стоять нельзя Так стоять нельзя,- повторил я мысленно. Эта фраза сама собой сложилась где-то внутри меня. Я твердил ее до тех пор, пока она не дошла до моего сознания.
 - Да, так стоять нельзя,- сказал я себе, но продолжал стоять как парализованный Случилось что-то ужасное, но предстояло сделать что-то, может быть, еще более ужасное, чем то, что уже произошло. Вихрь кружил мои мысли, и я только видел злобные глаза мертвой старухи, медленно ползущей ко мне на четвереньках.
 Ворваться в комнату и раздробить этой старухе череп. Вот что надо сделать! Я даже поискал глазами и остался доволен, увидя крокетный молоток, неизвестно для чего уже в продолжение многих лет стоящий в углу коридора. Схватить молоток, ворваться в комнату и трах!..
 Озноб еще не прошел. Я стоял с поднятыми плечами от внутреннего холода. Мысли мои скакали, путались, возвращались к исходному пункту и вновь скакали, захватывая новые области, а я стоял и прислушивался к своим мыслям, и был как бы в стороне от них, и был как бы не их командир.
 - Покойники,- объясняли мне мои собственные мысли,- народ неважный. Их зря называют покойники, они скорее беспокойники. За ними надо следить и следить. Спросите любого сторожа из мертвецкой. Вы думаете, он для чего поставлен там? Только для одного: следить, чтобы покойники не расползались. Бывают, в этом смысле, забавные случаи. Один покойник, пока сторож по приказанию начальства мылся в бане, выполз из мертвецкой, заполз в дезинфекционную камеру и съел там кучу белья. Дезинфекторы здорово отлупцевали этого покойника, но за испорченное белье им пришлось рассчитываться из своих собственных карманов. А другой покойник заполз в палату рожениц и так перепугал их, что одна роженица тут же произвела преждевременный выкидыш, а покойник набросился на выкинутый плод и начал его, чавкая, пожирать. А когда одна храбрая сиделка ударила покойника по спине табуреткой, то он укусил эту сиделку за ногу, и она вскоре умерла от заражения трупным ядом. Да, покойники - народ неважный, и с ними надо быть начеку.
 - Стоп! - сказал я своим собственным мыслям - Вы говорите чушь. Покойники неподвижны.
 - Хорошо,- сказали мне мои собственные мысли,- войди тогда в свою комнату, где находится, как ты говоришь, неподвижный покойник.
 Неожиданное упрямство заговорило во мне.
 И войду! - сказал я решительно своим собственным мыслям.
 - Попробуй! - насмешливо сказали мне мои собственные мысли.
 Эта насмешливость окончательно взбесила меня. Я схватил крокетный молоток и кинулся к двери.
 - Подожди! - закричали мне мои собственные мысли. Но я уже повернул ключ и распахнул дверь.
 Старуха лежала у порога, уткнувшись лицом в пол.
 С поднятым крокетным молотком я стоял наготове. Старуха не шевелилась.
 Озноб прошел, и мысли мои текли ясно и четко. Я был командиром их.
 - Раньше всего - закрыть дверь! - скомандовал я сам себе.
 Я вынул ключ с наружной стороны двери и вставил его с внутренней. Я сделал это левой рукой, а в правой я держал крокетный молоток и все время не спускал со старухи глаз. Я запер дверь на ключ и, осторожно переступив через старуху, вышел на середину комнаты.
 - Теперь мы с тобой рассчитаемся,- сказал я. У меня возник план, к которому обыкновенно прибегают убийцы из уголовных романов и газетных происшествий, я просто хотел запрятать старуху в чемодан, отвезти ее за город и спустить в болото. Я знал одно такое место.
 Чемодан стоял у меня под кушеткой. Я вытащил его и открыл. В нем находились кое-какие вещи: несколько книг, старая фетровая шляпа и рваное белье. Я выложил все это на кушетку.
 В это время громко хлопнула наружная дверь, и мне показалось, что старуха вздрогнула.
 Я моментально вскочил и схватил крокетный молоток.
 Старуха лежит спокойно. Я стою и прислушиваюсь. Это вернулся машинист, я слышу, как он ходит у себя по комнате. Вот он идет по коридору на кухню. Если Марья Васильевна расскажет ему о моем сумасшествии, это будет нехорошо. Чертовщина какая! Надо и мне пройти на кухню и своим видом успокоить их.
 Я опять перешагнул через старуху, поставил молоток возле самой двери, чтобы, вернувшись обратно, я бы мог, не входя еще в комнату, иметь молоток в руках, и вышел в коридор. Из кухни неслись голоса, но слов не было слышно. Я прикрыл за собой дверь в свою комнату и осторожно пошел на кухню: мне хотелось узнать, о чем говорит Марья Васильевна с машинистом. Коридор я прошел быстро, а около кухни замедлил шаги. Говорил машинист, по-видимому, он рассказывал что-то случившееся с ним на работе.
 Я вошел. Машинист стоял с полотенцем в руках и говорил, а Марья Васильевна сидела на табурете и слушала. Увидя меня, машинист махнул мне рукой.
 - Здравствуйте, здравствуйте, Матвей Филиппович, - сказал я ему и прошел в ванную комнату. Пока все было спокойно. Марья Васильевна привыкла к моим странностям и этот последний случай могла уже и забыть.
 Вдруг меня осенило: я не запер дверь А что, если старуха выползет из комнаты?
 Я кинулся обратно, но вовремя спохватился и, чтобы не испугать жильцов, прошел через кухню спокойными шагами.
 Марья Васильевна стучала пальцем по кухонному столу и говорила машинисту:
 - Ждорово! Вот это ждорово! Я бы тоже швиштела!
 С замирающим сердцем я вышел в коридор и тут уже чуть не бегом пустился к своей комнате.
 Снаружи все было спокойно. Я подошел к двери и, приотворив ее, заглянул в комнату. Старуха по-прежнему спокойно лежала, уткнувшись лицом в пол. Крокетный молоток стоял у двери на прежнем месте. Я взял его, вошел в комнату и запер за собой дверь на ключ. Да, в комнате определенно пахло трупом. Я перешагнул через старуху, подошел к окну и сел в кресло. Только бы мне не стало дурно от этого, пока еще хоть и слабого, но все-таки уже нестерпимого запаха. Я закурил трубку. Меня подташнивало, и немного болел живот.
 Ну что же я так сижу? Надо действовать скорее, пока эта старуха окончательно не протухла. Но, во всяком случае, в чемодан ее надо запихивать осторожно, потому что как раз тут-то она и может тяпнуть меня за палец. А потом умирать от трупного заражения - благодарю покорно!
 - Эге! - воскликнул я вдруг.- А интересуюсь я: чем вы меня укусите? Зубки-то ваши вон где!
 Я перегнулся в кресле и посмотрел в угол по ту сторону окна, где, по моим расчетам, должна была находиться вставная челюсть старухи. Но челюсти там не было.
 Я задумался: может быть, мертвая старуха ползала у меня по комнате, ища свои зубы? Может быть, даже нашла их и вставила себе обратно в рот?
 Я взял крокетный молоток и пошарил им в углу. Нет, челюсть пропала. Тогда я вынул из комода толстую байковую простыню и подошел к старухе. Крокетный молоток я держал наготове в правой руке, а в левой я держал байковую простыню.
 Брезгливый страх к себе вызывала эта мертвая старуха. Я приподнял молотком ее голову: рот был открыт, глаза закатились кверху, а по всему подбородку, куда я ударил ее сапогом, расползлось большое темное пятно. Я заглянул старухе в рот, нет, она не нашла свою челюсть. Я отпустил голову. Голова упала и стукнулась об пол.
 Тогда я расстелил по полу байковую простыню и подтянул ее к самой старухе. Потом ногой и крокетным молотком я перевернул старуху через левый бок на спину. Теперь она лежала на простыне. Ноги старухи были согнуты в коленях, а кулаки прижаты к плечам Казалось, что старуха, лежа на спине, как кошка, собирается защищаться от нападающего на нее орла. Скорее прочь эту падаль!
 Я закатал старуху в толстую простыню и поднял ее на руки. Она оказалась легче, чем я думал. Я опустил ее в чемодан и попробовал закрыть крышкой. Тут я ожидал всяких трудностей, но крышка сравнительно легко закрылась. Я щелкнул чемоданными замками и выпрямился
 Чемодан стоит передо мной, с виду вполне благопристойный, как будто в нем лежит белье и книги. Я взял его за ручку и попробовал поднять. Да, он был, конечно, тяжел, но не чрезмерно, я мог вполне донести его до трамвая.
 Я посмотрел на часы: двадцать минут шестого. Это хорошо. Я сел в кресло, чтобы немного передохнуть и выкурить трубку.
 Видно, сардельки, которые я ел сегодня, были не очень хороши, потому что живот мой болел все сильнее. А может быть, это потому, что я ел их сырыми? А может быть, боль в животе была и чисто нервной.
 Я сижу и курю. И минуты бегут за минутами.
 Весеннее солнце светит в окно, и я жмурюсь от его лучей. Вот оно прячется за трубу противостоящего дома, и тень от трубы бежит по крыше, перелетает улицу и ложится мне на лицо. Я вспоминаю, как вчера в это же время я сидел и писал повесть. Вот она: клетчатая бумага, и на ней надпись, сделанная мелким почерком: "Чудотворец был высокого роста".
 Я посмотрел в окно. По улице шел инвалид на механической ноге и громко стучал своей ногой и палкой. Двое рабочих и с ними старуха, держась за бока, хохотали над смешной походкой инвалида.
 Я встал. Пора! Пора в путь! Пора отвозить старуху на болото! Мне нужно еще занять деньги у машиниста.
 Я вышел в коридор и подошел к его двери.
 - Матвей Филиппович, вы дома? - спросил я.
 - Дома, - ответил машинист.
 - Тогда, извините, Матвей Филиппович, вы не богаты деньгами? Я послезавтра получу. Не могли бы вы мне одолжить тридцать рублей?
 - Мог бы,- сказал машинист. И я слышал, как он звякал ключами, отпирая какой-то ящик. Потом он открыл дверь и протянул мне новую красную тридцатирублевку.
 - Большое спасибо, Матвей Филиппович,- сказал я.
 - Не стоит, не стоит,- сказал машинист.
 Я сунул деньги в карман и вернулся в свою комнату. Чемодан спокойно стоял на прежнем месте.
 - Ну, теперь в путь, без промедления,- сказал я сам себе.
 Я взял чемодан и вышел из комнаты.
 Марья Васильевна увидела меня с чемоданом и крикнула:
 - Куда вы?
 - К тетке,- сказал я.
 - Шкоро приедете? - спросила Марья Васильевна.
 - Да,- сказал я.- Мне нужно только отвезти к тетке кое-какое белье. А приеду, может быть, и сегодня.
 Я вышел на улицу. До трамвая я дошел благополучно, неся чемодан то в правой, то в левой руке.
 В трамвай я влез с передней площадки прицепного вагона и стал махать кондукторше, чтобы она пришла получить за багаж и билет. Я не хотел передавать единственную тридцатирублевку через весь вагон и не решался оставить чемодан и сам пройти к кондукторше. Кондукторша пришла ко мне на площадку и заявила, что у нее нет сдачи. На первой же остановке мне пришлось слезть.
 Я стоял злой и ждал следующего трамвая. У меня болел живот и слегка дрожали ноги.
 И вдруг я увидел мою милую дамочку: она переходила улицу и не смотрела в мою сторону.
 Я схватил чемодан и кинулся за ней Я не знал, как ее зовут, и не мог ее окликнуть. Чемодан страшно мешал мне: я держал его перед собой двумя руками и подталкивал его коленями и животом. Милая дамочка шла довольно быстро, и я чувствовал, что мне ее не догнать. Я был весь мокрый от пота и выбивался из сил. Милая дамочка повернула в переулок. Когда я добрался до угла - ее нигде не было.
 - Проклятая старуха! - прошипел я, бросая чемодан на землю.
 Рукава моей куртки насквозь промокли от пота и липли к рукам. Я сел на чемодан и, вынув носовой платок, вытер им шею и лицо. Двое мальчишек остановились передо мной и стали меня рассматривать. Я сделал спокойное лицо и пристально смотрел на ближайшую подворотню, как бы поджидая кого-то. Мальчишки шептались и показывали на меня пальцами, Дикая злоба душила меня. Ах, напустить бы на них столбняк!
 И вот из-за этих паршивых мальчишек я встаю, поднимаю чемодан, подхожу к подворотне и заглядываю туда. Я делаю удивленное лицо, достаю часы и пожимаю плечами. Мальчишки издали наблюдают за мной. Я еще раз пожимаю плечами и заглядываю в подворотню.
 - Странно,- говорю я вслух, беру чемодан и тащу его к трамвайной остановке.
 На вокзал я приехал без пяти минут семь. Я беру обратный билет до Лисьего Носа и сажусь в поезд.
 В вагоне кроме меня еще двое. Один, как видно, рабочий, он устал и, надвинув кепку на глаза, спит. Другой, еще молодой парень, одет деревенским франтом: под пиджаком у него розовая косоворотка, а из-под кепки торчит курчавый кок. Он курит папироску, всунутую в ярко-зеленый мундштук из пластмассы.
 Я ставлю чемодан между скамейками и сажусь. В животе у меня такие рези, что я сжимаю кулаки, чтобы не застонать от боли.
 По платформе два милиционера ведут какого-то гражданина в пикет. Он идет, заложив руки за спину и опустив голову.
 Поезд трогается. Я смотрю на часы: десять минут восьмого.
 О, с каким удовольствием спущу я эту старуху в болото! Жаль только, что я не захватил с собой палку, должно быть, старуху придется подталкивать.
 Франт в розовой косоворотке нахально разглядывает меня. Я поворачиваюсь к нему спиной и смотрю в окно.
 В моем животе происходят ужасные схватки, тогда я стискиваю зубы, сжимаю кулаки и напрягаю ноги.
 Мы проезжаем Ланскую и Новую Деревню. Вон мелькает золотая верхушка Буддийской пагоды, а вон показалось море.
 Но тут я вскакиваю и, забыв все вокруг, мелкими шажками бегу в уборную. Безумная волна качает и вертит мое сознание...
 Поезд замедляет ход. Мы подъезжаем к Лахте. Я сижу, боясь пошевелиться, чтобы меня не выгнали на остановке из уборной
 - Скорей бы он трогался! Скорей бы он трогался !
 Поезд трогается, и я закрываю глаза от наслаждения О, эти минуты бывают столь же сладки, как мгновения любви! Все силы мои напряжены, но я знаю, что за этим последует страшный упадок. 
 Поезд опять останавливается. Это Ольгино. Значит, опять эта пытка!
 Но теперь это ложные позывы. Холодный пот выступает у меня на лбу, и легкий холодок порхает вокруг моего сердца. Я поднимаюсь и некоторое время стою, прижавшись головой к стене. Поезд идет, и покачивание вагона мне очень приятно.
 Я собираю все свои силы и пошатываясь выхожу из уборной.
 В вагоне нет никого. Рабочий и франт в розовой косоворотке, видно, слезли на Лахте или в Ольгино. Я медленно иду к своему окошку.
 И вдруг я останавливаюсь и тупо гляжу перед собой. Чемодана, там, где я его оставил, нет. Должно быть, я ошибся окном. Я прыгаю к следующему окошку. Чемодана нет. Я прыгаю назад, вперед, я пробегаю вагон в обе стороны, заглядываю под скамейки, но чемодана нигде нет.
 Да разве можно тут сомневаться? Конечно, пока я был в уборной, чемодан украли. Это можно было предвидеть!
 Я сижу на скамейке с вытаращенными глазами, и мне почему-то вспоминается, как у Сакердона Михайловича с треском отскакивала эмаль от раскаленной кастрюльки.
 - Что же получилось? - спрашиваю я сам себя.- Ну, кто теперь поверит, что я не убивал старухи? Меня сегодня же схватят, тут или в городе на вокзале, как того гражданина, который шел, опустив голову.
 Я выхожу на площадку вагона. Поезд подходит к Лисьему Носу. Мелькают белые столбики, ограждающие дорогу. Поезд останавливается. Ступеньки моего вагона не доходят до земли. Я соскакиваю и иду к станционному павильону. До поезда, идущего в город, еще полчаса.
 Я иду в лесок. Вот кустики можжевельника, за ними меня никто не увидит. Я направляюсь туда.
 По земле ползет большая зеленая гусеница. Я опускаюсь на колени и трогаю ее пальцами. Она сильно и жилисто складывается несколько раз в одну и в другую сторону.
 Я оглядываюсь. Никто меня не видит. Легкий трепет бежит по моей спине.
 Я низко склоняю голову и негромко говорю:
 - Во имя Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь .......
 На этом я временно заканчиваю свою рукопись, считая, что она и так уже достаточно затянулась. 
 ВО-ПЕРВЫХ И ВО-ВТОРЫХ
 ВО-ПЕРВЫХ, запел я песенку и пошел.
 ВО-ВТОРЫХ, подходит ко мне Петька и говорит: "Я с тобой пойду". И мы оба пошли, напевая песенки.
 В-ТРЕТЬИХ, идем мы и смотрим - стоит на дороге человек, ростом с ведерко.
 "Ты кто такой?" - спросили мы его. "Я самый маленький человек в мире". - "Пойдем с нами". - "Пойдем".
 Пошли мы дальше, но маленький человек не может за нами угнаться. Бегом бежит, а все-таки отстает. Тогда мы его взяли за руки. Петька за правую, я за левую. Маленький человек повис у нас на руках, едва ногами земли касается. Пошли мы так дальше. Идем все трое и песенки насвистываем.
 В-ЧЕТВЕРТЫХ, идем мы и смотрим - лежит возле дороги человек, голову на пенек положил, а сам такой длины, что не видать, где ноги кончаются. Подошли мы к нему поближе, а он как вскочит на ноги, да как стукнет кулаком по пеньку, так пенек в землю и ушел. А длинный человек посмотрел вокруг, увидел нас и говорит: "Вы,- говорит,- кто такие, что мой сон потревожили?" - "Мы,- говорим мы, веселые ребята. Хочешь, с нами пойдем?" - "Хорошо",- говорит длинный человек да как шагнет сразу метров на двадцать. "Эй,- кричит ему маленький человек. - Обожди нас немного!" Схватили мы маленького человека и побежали к длинному. "Нет,- говорим мы,- так нельзя, ты маленькими шагами ходи".
 Пошел длинный человек маленькими шагами, да что толку? Десять шагов сделает и из вида пропадет. "Тогда,- говорим мы,- пусть маленький человек тебе на плечо сядет, а нас ты под мышки возьми". Посадил длинный человек маленького себе на плечо, а нас под мышки взял и пошел. "Тебе удобно?" - говорю я Петьке. "Удобно, а тебе?" - "Мне тоже удобно",- говорю я. И засвистели мы веселые песенки. И длинный человек идет и песенки насвистывает, и маленький человек у него на плече сидит и тоже свистит-заливается.
 В-ПЯТЫХ, идем мы и смотрим стоит поперек нашего пути осел Обрадовались мы и решили на осле ехать. Первым попробовал длинный человек. Перекинул он ногу через осла, а осел ему ниже колена приходится. Только хотел длинный человек на осла сесть, а осел взял да и пошел, и длинный человек со всего размаху на землю сел. Попробовали мы маленького человека на осла посадить. Но только осел несколько шагов сделал - маленький человек не удержался и свалился на землю. Потом встал и говорит: "Пусть длинный человек меня опять на плече понесет, а ты с Петькой на осле поезжай". Сели мы, как маленький человек сказал, и поехали. И всем хорошо. И все мы песни насвистываем.
 В-ШЕСТЫХ, приехали мы к большому озеру. Глядим, у берега лодка стоит. "Что ж, поедем на лодке?" говорит Петька. Я с Петькой хорошо в лодке уселся, а вот длинного человека с трудом усадили. Согнулся он весь, сжался, коленки к самому подбородку поднял.
 Маленький человек где-то под скамейкой сел, а вот ослу места-то и не осталось. Если бы еще длинного человека в лодку не сажать, тогда можно было бы и осла посадить. А вдвоем не помещаются. "Вот что, говорит маленький человек, - ты, длинный, вброд иди, а мы осла в лодку посадим и поедем". Посадили мы осла в лодку, а длинный человек вброд пошел, да еще нашу лодку на веревочке потащил. Осел сидит, пошевельнуться боится,- верно, первый раз в лодку попал. А остальным хорошо. Едем мы по озеру, песни свистим. Длинный человек тащит нашу лодку и тоще песни поет.
 В-СЕДЬМЫХ, вышли мы на другой берег, смотрим - стоит автомобиль. "Что ж это такое может быть?" - говорит длинный человек. "Что это?" - говорит маленький человек. "Это,- говорю я, - автомобиль".- "Это машина, на которой мы сейчас и поедем", говорит Петька. Стали мы в автомобиле рассаживаться. Я и Петька у руля сели, маленького человека спереди на фонарь посадили, а вот длинного человека, осла и лодку никак в автомобиле не разместить. Положили мы лодку в автомобиль, в лодку осла поставили - и все бы хорошо, да длинному человеку места нет. Посадили мы в автомобиль осла и длинного человека - лодку некуда поставить.
 Мы совсем растерялись, не знали, что и делать, да маленький человек совет подал: "Пусть,- говорит,- длинный человек в автомобиль сядет, а осла к себе на колени положит, а лодку руками над головой поднимет". Посадили мы длинного человека в автомобиль, на колени к нему осла положили, а в руки дали лодку держать. "Не тяжело?" - спросил его маленький человек. "Нет, ничего", - говорит длинный. Я пустил мотор в ход, и мы поехали. Всем хорошо, только маленькому человеку впереди на фонаре сидеть неудобно, кувыркает его от тряски, как ваньку-встаньку. А остальным ничего. Едем мы и песни насвистываем.
 В-ВОСЬМЫХ, приехали мы в какой-то город. Поехали по улицам. На нас народ смотрит, пальцами показывает: "Это что, - говорит, - в автомобиле дубина какая сидит, себе на колени осла посадил и лодку руками над головой держит. Ха! ха! ха! А впереди-то какой на фонаре сидит Ростом с ведерко! Вон его как от тряски-то кувыркает! Ха! ха! ха!" А мы подъехали прямо к гостинице, лодку на землю положили, автомобиль поставили под навес, осла к дереву подвязали и зовем хозяина. Вышел к нам хозяин и говорит: "Что вам угодно?" - "Да вот,- говорим мы ему,- переночевать нельзя ли у вас?" - "Можно", - говорит хозяин и повел нас в комнату с четырьмя кроватями. Я и Петька легли, а вот длинному человеку и маленькому никак не лечь. Длинному все кровати коротки, а маленькому не на что голову положить. Подушка выше его самого, и он мог только стоя к подушке прислониться. Но так как мы все очень устали, то легли кое-как и заснули. Длинный человек просто на полу лег, а маленький на подушку весь залез, да так и заснул.
 В-ДЕВЯТЫХ, проснулись мы утром и решили дальше путь продолжать. Тут вдруг маленький человек и говорит: "Знаете что? Довольно нам с этой лодкой и автомобилем таскаться. Пойдемте лучше пешком".- "Пешком я не пойду,- сказал длинный человек,- пешком скоро устанешь".- "Это ты-то, такая детина, устанешь?" - засмеялся маленький человек. "Конечно, устану, - сказал длинный,- вот бы мне какую-нибудь лошадь по себе найти".- "Какая же тебе лошадь годится? - вмешался Петька.- Тебе не лошадь, а слона нужно". "Ну, здесь-то слона не достанешь, - сказал я,- здесь не Африка". Только это я сказал, вдруг слышим на улице лай, шум и крики. Посмотрели в окно, глядим - ведут по улице слона, а за ним народ валит. У самых слоновьих ног бежит маленькая собачонка и лает во всю мочь, а слон идет спокойно, ни на кого внимания не обращает. "Вот, - говорит маленький человек длинному,- вот тебе и слон как раз. Садись и поезжай". - "А ты на собачку садись. Как раз по твоему росту", - сказал длинный человек. "Верно,- говорю я,- длинный на слоне поедет, маленький на собачке, а я с Петькой на осле". И побежали мы на улицу.
 В-ДЕСЯТЫХ, выбежали мы на улицу. Я с Петькой на осла сел, маленький человек у ворот остался, а длинный за слоном побежал. Добежал он до слона, вскочил на него и к нам повернул. А собачка от слона не отстает, лает и тоже к нам бежит. Только до ворот добежала, тут маленький человек наловчился и прыгнул на собаку. Так мы все и поехали. Впереди длинный человек на слоне, за ним я с Петькой на осле, а сзади маленький человек на собачке. И всем нам хорошо, и все мы песенки насвистываем .
 Выехали мы из города и поехали, а куда приехали и что с нами там приключилось, об этом мы вам в следующий раз расскажем. 
 О ТОМ, КАК СТАРУШКА ЧЕРНИЛА ПОКУПАЛА
 На Кособокой улице, в доме N 17, жила одна старушка. Когда-то жила она вместе со своим мужем, и был у нее сын. Но сын вырос большой и уехал, а муж умер, и старушка осталась одна.
 Жила она тихо и мирно, чаек попивала, сыну письма посылала, а больше ничего не делала.
 Люди же говорили про старушку, что она с луны свалилась.
 Выйдет старушка другой раз летом на двор, посмотрит вокруг и скажет:
 - Ах ты, батюшки, куда же это снег делся?
 А соседи засмеются и кричат ей:
 - Ну, виданное ли дело, чтобы снег летом на земле лежал? Ты что, бабка, с луны свалилась, что ли?
 Или пойдет старушка в керосиновую лавку и спросит:
 - Почем у вас французские булки?
 Приказчики смеются:
 - Да что вы, гражданка, откуда ж у нас французские булки? С луны вы, что ли, свалились?
 Ведь вот какая была старушка!
 Была раз погода хорошая, солнечная, на небе ни облачка. На Кособокой улице пыль поднялась. Вышли дворники улицу поливать из брезентовых кишок с медными наконечниками. Льют они воду прямо в пыль, сквозь, навылет. Пыль с водой вместе на землю летит. Вот уже лошади по лужам бегут, и ветер без пыли летит пустой.
 Из ворот 17-го дома вышла старушка. В руках у нее зонтик с большой блестящей ручкой, а на голове шляпка с черными блестками.
 - Скажите,- кричит она дворнику,- где чернила продаются?
 - Что? - кричит дворник.
 Старушка ближе:
 - Чернила! - кричит.
 - Сторонись! - кричит дворник, пуская струю воды.
 Старушка влево, и струя влево.
 Старушка скорей вправо, и струя за ней.
 - Ты что, - кричит дворник,- с луны свалилась, видишь, я улицу поливаю!
 Старушка только зонтиком махнула и дальше пошла.
 Пришла старушка на рынок, смотрит, стоит какой-то парень и продает судака большого и сочного, длиной с руку, толщиной с ногу. Подкинул он рыбу на руках, потом взял одной рукой за нос, покачал, покачал и выпустил, но упасть не дал, а ловко поймал другой рукой за хвост и поднес к старушке.
 - Во,- говорит,- за руль отдам.
 - Нет,- говорит старушка,- мне чернила...
 А парень ей и договорить не дал.
 - Берите, говорит, - недорого прошу.
 - Нет,- говорит старушка,- мне чернила...
 А тот опять:
 - Берите,- говорит,- в рыбе пять с половиной фунтов весу,- и как бы от усталости взял рыбу в другую руку.
 - Нет, сказала старушка,- мне чернила нужны.
 Наконец-то парень расслышал, что говорила ему старушка. 
 - Чернила? - переспросил он.
 - Да, чернила.
 - Чернила?
 - Чернила.
 - А рыбы не нужно?
 - Нет.
 - Значит, чернила?
 - Да.
 - Да вы что, с луны, что ли, свалились! - сказал парень.
 - Значит, нет у вас чернил, сказала старушка и дальше пошла.
 - Мяса парного пожалуйте,- кричит старушке здоровенный мясник, а сам ножом печенки кромсает.
 - Нет ли у вас чернил? - спросила старушка.
 - Чернила? - заревел мясник, таща за ногу свиную тушу.
 Старушка скорей подальше от мясника, уж больно он толстый да свирепый, а ей уж торговка кричит:
 - Сюда пожалуйте! Пожалуйте сюда!
 Старушка подошла к ее ларьку и очки надела, думая сейчас чернила увидать. А торговка улыбается и протягивает ей банку с черносливами.
 - Пожалуйте, говорит,- таких нигде не найдете.
 Старушка взяла банку с ягодами, повертела ее в руках и обратно поставила.
 - Мне чернила нужны, а не ягоды,- говорит она.
 - Какие чернила - красные или черные? - спросила торговка.
 - Черные, - говорит старушка.
 - Черных нет, - говорит торговка.
 - Ну тогда красные, - говорит старушка.
 - И красных нет, - сказала торговка, сложив губы бантиком.
 - Прощайте, - сказала старушка и пошла.
 Вот уже и рынок кончается, а чернил нигде не видать.
 Вышла старушка из рынка и пошла по какой-то улице.
 Вдруг смотрит - идут друг за дружкой, медленным шагом, пятнадцать ослов. На переднем осле сидит верхом человек и держит в руках большущее знамя. На других ослах тоже люди сидят и тоже в руках вывески держат.
 "Это что же такое? - думает старушка.- Должно быть, это теперь на ослах, как на трамваях, ездят".
 - Эй! - крикнула она человеку, сидящему на переднем осле.- Обожди немного. Скажи, где чернила продаются?
 А человек на осле не расслышал, видно, что старушка ему сказала, а поднял какую-то трубу, с одного конца узкую, а с другого - широкую, раструбом. Узкий конец приставил ко рту, да как закричит туда, прямо старушке в лицо, да так громко, что за семь верст услыхать можно:
 Спешите увидеть гастроли Дурова!
 В госцирке! В госцирке!
 Морские львы - любимцы публики!
 Последняя неделя!
 Билеты при входе!
 Старушка с испугу даже зонтик уронила. Подняла она зонтик, да от страха руки так дрожали, что зонтик опять упал.
 Старушка зонтик подняла, покрепче его в руках зажала, да скорей, скорей по дороге, да по панели повернула из одной улицы в другую и вышла на третью, широкую и очень шумную.
 Кругом народ куда-то спешит, а на дороге автомобили катят и трамваи грохочут.
 Только хотела старушка на другую сторону перейти, вдруг:
 - Тарар-арарар-арар-рррр! - автомобиль орет.
 Пропустила его старушка, только на дорогу ступила, а ей:
 - Эй, берегись! - извозчик кричит.
 Пропустила его старушка и скорей на ту сторону побежала. До середины дороги добежала, а тут:
 - Джен-джен! Динь-динь-динь! - трамвай несется.
 Старушка было назад, а сзади:
 - Пыр-ныр-пыр-пыр! - мотоциклет трещит.
 Совсем перепугалась старушка, но хорошо, добрый человек нашелся, схватил он ее за руку и говорит:
 - Вы что,- говорит,- будто с луны свалились! Вас же задавить могут.
 И потащил старушку на другую сторону.
 Отдышалась старушка и только хотела доброго человека о чернилах спросить, оглянулась, а его уж и след простыл.
 Пошла старушка дальше, на зонтик опирается да по сторонам проглядывает, где бы про чернила узнать.
 А ей навстречу идет старичок с палочкой. Сам старенький и седенький.
 Подошла к нему старушка и говорит:
 - Вы, видать, человек бывалый, не знаете ли, где чернила продаются?
 Старичок остановился, поднял голову, подвигал своими морщинками и задумался. Постояв так немного, он полез в карман, достал кисетик, папиросную бумажку и мундштук. Потом, медленно свернув папиросу и вставив ее в мундштук, спрятал кисетик и бумагу обратно и достал спички. Потом закурил папиросу и, спрятав спички, прошамкнул беззубым ртом:
 - Шешиши пошаются в магашише.
 Старушка ничего не поняла, а старичок пошел дальше.
 Задумалась старушка.
 Чего это никто про чернила толком сказать ничего не может.
 Не слыхали они о чернилах никогда, что ли?
 И решила старушка в магазин зайти и чернила спросить. Там-то уж знают.
 А тут рядом и магазин как раз. Окна большие, в целую стену. А в окнах все книги лежат
 "Вот, - думает старушка, - сюда и зайду. Тут уж наверно чернила есть, раз книги лежат. Ведь книги-то, чай, пишутся чернилами".
 Подошла она к двери, двери стеклянные и странные какие-то. Толкнула старушка дверь, а ее саму что-то сзади подтолкнуло. Оглянулась, смотрит, на нее другая стеклянная дверь едет. Старушка вперед, а дверь за ней. Все вокруг стеклянное и все кружится. Закружилась у старушки голова, идет она и сама не знает, куда идет. А кругом все двери, двери, и все они кружатся и старушку вперед подталкивают. Топталась, топталась старушка вокруг чего-то, насилу высвободилась, хорошо еще, что жива осталась.
 Смотрит старушка - прямо большие часы стоят и лестница вверх ведет. Около часов стоит человек. Подошла к нему старушка и говорит:
 - Где бы мне про чернила узнать?
 А тот к ней даже головы не повернул, показал только рукой на какую-то дверку, небольшую, решетчатую. Старушка приоткрыла дверку, вошла в нее, видит - комнатка, совсем крохотная, не больше шкафа. А в комнатке стоит человек. Только хотела старушка про чернила его спросить...
 Вдруг: "Дзинь! Дджжжиин!" - и начал пол вверх подниматься.
 Старушка стоит, шевельнуться не смеет, а в груди у нее будто камень расти начал. Стоит она и дышать не может. Сквозь дверку чьи-то руки, ноги и головы мелькают, а вокруг гудит, как швейная машинка. Потом перестало гудеть и дышать легче стало. Кто-то дверку открыл и говорит:
 - Пожалуйте, приехали, шестой этаж, выше - некуда.
 Старушка, совсем как во сне, шагнула куда-то выше, куда ей показали, а дверка за ней захлопнулась и комнатка-шкапик опять вниз поехала.
 Стоит старушка, зонтик в руках держит, а сама отдышаться не может. Стоит она на лестнице, вокруг люди ходят, дверьми хлопают, а старушка стоит и зонтик держит.
 Постояла старушка, посмотрела, что кругом делается, и пошла в какую-то дверь.
 Попала старушка в большую, светлую комнату. Смотрит - стоят в комнате столики, а за столиками люди сидят. Одни, уткнув носы в бумагу, что-то пишут, а другие стучат на пишущих машинках. Шум стоит будто в кузнице, только в игрушечной.
 Направо у стенки диван стоит, на диване сидит толстый человек и тонкий. Толстый что-то рассказывает тонкому и руки потирает, а тонкий согнулся весь, глядит на толстого сквозь очки в светлой оправе, а сам на сапогах шнурки завязывает.
 - Да,- говорит толстый, написал я рассказ о мальчике, который лягушку проглотил. Очень интересный рассказ.
 - А я вот ничего выдумать не могу, о чем бы написать,- сказал тонкий, продевая шнурок через дырочку.
 - А у меня рассказ очень интересный,- сказал толстый человек.- Пришел этот мальчик домой, отец его спрашивает, где он был, а лягушка из живота отвечает: ква-ква! Или в школе: учитель спрашивает мальчика, как по-немецки "с добрым утром", а лягушка отвечает: ква-ква! Учитель ругается, а лягушка: ква-ква-ква! Вот какой смешной рассказ, - сказал толстяк и потер свои руки.
 - Вы тоже что-нибудь написали? - спросил он старушку.
 - Нет,- сказала старушка, - у меня чернила все вышли. Была у меня баночка, от сына осталась, да вот теперь кончилась.
 - А что, ваш сын тоже писатель? - спросил толстяк.
 - Нет,- сказала старушка,- он лесничий. Да только он тут не живет. Раньше я у мужа чернила брала, а теперь муж умер, и я одна осталась. Нельзя ли мне у вас тут чернила купить? - вдруг сказала старушка.
 Тонкий человек завязал свой сапог и посмотрел сквозь очки на старушку.
 - Как чернила? - удивился он.
 - Чернила, которыми пишут,- пояснила старушка.
 - Да ведь тут чернил не продают, - сказал толстый человек и перестал потирать свои руки.
 - Вы как сюда попали? - спросил тонкий, вставая с дивана.
 - В шкафу приехала, - сказала старушка.
 - В каком шкафу? - в один голос спросили толстый и тонкий.
 - В том, который у вас на лестнице вверх и вниз катается, - сказала старушка.
 - Ах, в лифте! рассмеялся тонкий, снова садясь на диван, так как теперь у него развязался другой сапог.
 - А сюда вы зачем пришли? - спросил старушку толстый человек.
 - А я нигде чернил найти не могла, - сказала старушка, - всех спрашивала, никто не знал. А тут, смотрю, книги лежат, вот и зашла сюда. Книги-то, чай, чернилами пишутся!
 - Ха, ха, ха! - рассмеялся толстый человек.
 - Да вы прямо как с луны на землю свалились!
 - Эй, слушайте! - вдруг вскочил с дивана тонкий человек. Сапог он так и не завязал, и шнурки болтались по полу.
 - Слушайте,- сказал он толстому, - да ведь вот я и напишу про старушку, которая чернила покупала.
 - Верно, - сказал толстый человек и потер свои руки.
 Тонкий человек снял свои очки, подышал на них, вытер носовым платком, одел опять на нос и сказал старушке:
 Расскажите вы нам о том, как вы чернила покупали, а мы про вас книжку напишем и чернил дадим.
 Старушка подумала и согласилась.
 И вот тонкий человек написал книжку:
 О том, как старушка чернила покупала. 
 ***
 ОДНАЖДЫ лев, слон, жирафа, олень, страус, лось, дикая лошадь и собака поспорили, кто из них быстрее всех бегает.
 Спорили, спорили и чуть было не подрались.
 Услыхал Гриша Апельсинов, что звери спорят, и говорит им:
 - Эх вы, глупые звери! Зря вы спорите! Вы лучше устройте состязание. Кто первый вокруг озера обежит, тот, значит, и бегает быстрее всех.
 Звери согласились, только страус сказал, что он не умеет вокруг озера бегать.
 - Ну и не бегай,- сказал ему лось.
 - А вот побегу! - сказал страус.
 - Ну и беги! сказала жирафа.
 Звери выстроились в ряд, Гриша Апельсинов махнул флагом, и звери побежали.
 II
 ЛЕВ несколько скачков сделал, устал и пошел под пальмами отдохнуть.
 Остальные звери дальше бегут. Впереди всех страус несется, а за ним лось и жирафа.
 Вот страус испугался, чтобы его жирафа и лось не обогнали, повернул к ним голову и крикнул:
 - Эй, слушайте! Давайте из озера всю воду выпьем! Все звери вокруг озера побегут, а мы прямо по сухому дну поперек побежим и раньше всех прибежим!
 - А ведь верно! - сказали лось и жирафа, остановились и начали из озера воду пить.
 А страус подумал про себя:
 - Вот дураки! Пускай они воду пьют. а я дальше побегу.
 И страус побежал дальше, да только забыл голову повернуть и, вместо того чтобы вперед бежать, побежал обратно.
 III
 А ЛОСЬ и жирафа пили, пили, пили, пили, наконец жирафа говорит:
 - Я больше не могу.
 И лось говорит:
 - Я тоже больше не могу.
 Побежали они дальше, да уж быстро бежать не могут. Так их от воды раздуло.
 А слон увидал это и ну смеяться!
 Стоит и смеется! Стоит и смеется!
 А собаку по дороге блохи заели. Села она и давай чесаться! Сидит и чешется! Сидит и чешется!
 Так что первыми олень и дикая лошадь прибежали.
 IV
 А СЛОН-ТО все стоит и смеется, стоит и смеется!
 V
 А СОБАКА-ТО все сидит и чешется, сидит и чешется!
 VI
 А ЖИРАФА-ТО все бежит!
 VII
 А СЛОН-ТО все смеется!
 VIII
 А СОБАКА-ТО все чешется! 
 СКАЗКА
 - Вот,-сказал Ваня, кладя на стол тетрадку, давай писать сказку.
 - Давай, - сказала Леночка, садясь на стул.
 Ваня взял карандаш и написал:
 "Жил-был король..."
 Тут Ваня задумался и поднял глаза к потолку, Леночка заглянула в тетрадку и прочла, что написал Ваня.
 - Такая сказка уже есть, - сказала Леночка.
 - А почем ты знаешь? - спросил Ваня.
 - Знаю, потому что читала,- сказала Леночка.
 - О чем же там говорится? - спросил Ваня.
 - Ну, о том, как король пил чай с яблоками и вдруг подавился, а королева стала бить его по спине, чтобы кусок яблока выскочил из горла обратно. А король подумал, что королева дерется, и ударил ее стаканом по голове. Тут королева рассердилась и ударила короля тарелкой. А король ударил королеву миской. А королева ударила короля стулом. А король вскочил и ударил королеву столом. А королева повалила на короля буфет. Но король вылез из-под буфета и пустил в королеву короной. Тогда королева схватила короля за волосы и выбросила его в окошко. Но король влез обратно в комнату через другое окно, схватил королеву и запихал ее в печку. Но королева вылезла через трубу на крышу, потом спустилась по громоотводу в сад и через окно вернулась обратно в комнату. А король в это время растапливал печку, чтобы сжечь королеву. Королева подкралась сзади и толкнула короля. Король полетел в печку и там сгорел. Вот и вся сказка, - сказала Леночка.
 - Очень глупая сказка,- сказал Ваня.- Я хотел написать совсем другую.
 - Ну, пиши,- сказала Леночка.
 Ваня взял карандаш и написал:
 "Жил -был разбойник... "
 - Подожди! - крикнула Леночка.- Такая сказка уже есть!
 - Я не знал, - сказал Ваня.
 -- Ну, как же,- сказала Леночка, - разве ты не знаешь о том, как один разбойник, спасаясь от стражи, вскочил на лошадь, да с размаху перевалился на другую сторону и упал на землю. Разбойник выругался и опять вскочил на лошадь, но снова не рассчитал прыжка, перевалился на другую сторону и упал на землю. Разбойник поднялся, погрозил кулаком, прыгнул на лошадь и опять перемахнул через нее и полетел на землю. Тут разбойник выхватил из-за пояса пистолет, выстрелил из него в воздух и опять прыгнул на лошадь, но с такой силой, что опять перемахнул через нее и шлепнулся на землю. Тогда разбойник сорвал с головы шапку, растоптал ее ногами и опять прыгнул на лошадь, и опять перемахнул через нее, шлепнулся на землю и сломал себе ногу. А лошадь отошла в сторону. Разбойник, прихрамывая, подбежал к лошади и ударил ее кулаком по лбу. Лошадь убежала. В это время прискакали стражники, схватили разбойника и отвели его в тюрьму.
 - Ну, значит, о разбойнике я писать не буду, - сказал Ваня.
 - А о ком же будешь? - спросила Леночка.
 - Я напишу сказку о кузнеце,- сказал Ваня.
 Ваня написал:
 "Жил-был кузнец..."
 - Такая сказка тоже есть! - закричала Леночка.
 - Ну? - сказал Ваня и положил карандаш.
 - Как же,- сказала Леночка.- Жил-был кузнец. Вот однажды ковал он подкову и так взмахнул молотком, что молоток сорвался с рукоятки, вылетел в окно, убил четырех голубей, ударился о пожарную каланчу, отлетел в сторону, разбил окно в доме брандмейстера, пролетел над столом, за которым сидели сам брандмейстер и его жена, проломил стену в доме брандмейстера и вылетел на улицу. Тут он опрокинул на землю фонарный столб, сшиб с ног мороженщика и стукнул по голове Карла Ивановича Шустерлинга, который на минуточку снял шляпу, чтобы проветрить свой затылок. Ударившись об голову Карла Ивановича Шустерлинга, молоток полетел обратно, опять сшиб с ног мороженщика, сбросил с крыши двух дерущихся котов, перевернул корову, убил четырех воробьев и опять влетел в кузницу, и прямо сел на свою рукоятку, которую кузнец продолжал еще держать в правой руке. Все это произошло так быстро, что кузнец ничего не заметил и продолжал дальше ковать подкову.
 - Ну, значит, о кузнеце уже написана сказка, тогда я напишу сказку о себе самом,- сказал Ваня и написал:
 "Жил-был мальчик Ваня..."
 - Про Ваню тоже сказка есть, сказала Леночка.- Жил-был мальчик Ваня, и вот однажды подошел он к...
 - Подожди,- сказал Ваня,- я хотел написать сказку про самого себя.
 - И про тебя уже сказка написана,- сказала Леночка.
 - Не может быть! - сказал Ваня.
 - А я тебе говорю, что написана, сказала Леночка.
 - Да где же написана? - удивился Ваня.
 - А вот купи журнал "Чиж" номер семь и там ты прочтешь сказку про самого себя,- сказала Леночка.
 Ваня купил "Чижа" N7 и прочитал вот эту самую сказку, которую только что прочитал ты. ИВАН ИВАНЫЧ САМОВАР Иван Иваныч Самовар был пузатый самовар, трехведерный самовар. В нем качался кипяток, пыхал паром кипяток, разъяренный кипяток, лился в чашку через кран, через дырку прямо в кран, прямо в чашку через кран. Утром рано подошел, к самовару подошел, дядя Петя подошел. Дядя Петя говорит: "Дай-ка выпью,- говорит,-- выпью чаю", - говорит. К самовару подошла, тетя Катя подошла, со стаканом подошла. Тетя Катя говорит: "Я, конечно,-- говорит, выпью тоже",-- говорит. Вот и дедушка пришел, очень старенький пришел, в туфлях дедушка пришел. Он зевнул и говорит: "Выпить разве,- говорит,-- чаю разве", - говорит. Тут и бабушка пришла, очень старая пришла, даже с палочкой пришла. И, подумав, говорит: "Что ли, выпить,-- говорит,-- что ли, чаю",-- говорит. Вдруг девчонка прибежала, к самовару прибежала -- это внучка прибежала. "Наливайте! -- говорит,-- чашку чая,-- говорит,-- мне послаще",-- говорит. Тут и Жучка прибежала, с кошкой Муркой прибежала, к самовару прибежала, чтоб им дали с молоком, кипяточку с молоком, с кипяченым молоком. Вдруг Сережа приходил, неумытый приходил, всех он позже приходил. "Подавайте! -- говорит,-- чашку чая,-- говорит, - мне побольше",-- говорит. Наклоняли, наклоняли, наклоняли самовар, но оттуда выбивался только пар, пар, пар. Наклоняли самовар, будто шкал, шкал, шкал, но оттуда выходило только кап, кал, кал. Самовар Иван Иваныч! На столе Иван Иваныч! Золотой Иван Иваныч! Кипяточку не дает, опоздавшим не дает, лежебокам не дает.
 все ИВАН ТОПОРЫШКИН Иван Топорышкин пошел на охоту, С ним пудель пошел, перепрыгнув забор Иван, как бревно, провалился в болото, А пудель в реке утонул, как топор. Иван Топорышкин пошел на охоту, С ним пудель вприпрыжку пошел, как топор. Иван повалился бревном на болото, А пудель в реке перепрыгнул забор. Иван Топорышкин пошел на охоту, С ним пудель в реке провалился в забор. Иван, как бревне, перепрыгнул болото, А пудель вприпрыжку попал на топор. *** Уж я бегал, бегал, бегал и устал. Сел на тумбочку, а бегать перестал. Вижу, по небу летит
 галка, а потом еще летит
 галка, а потом еще летит
 галка, а потом еще летит
 галка. Почему я не летаю? Ах как жалко! Надоело мне сидеть, захотелось полететь, разбежаться, размахаться и как птица полететь. Разбежался я, подпрыгнул, крикнул: "Эй!" Ногами дрыгнул. Давай ручками махать, давай прыгать и скакать. Меня сокол охраняет, сзади ветер подгоняет, снизу реки и леса, сверху тучи-небеса. Надоело мне летать, захотелось погулять, топ топ топ топ захотелось погулять. Я по садику гуляю, я цветочки собираю, я на яблоню влезаю, в небо яблоки бросаю, в небо яблоки бросаю наудачу, на авось, прямо в небо попадаю, прямо в облако насквозь. Надоело мне бросаться, захотелось покупаться, буль буль буль буль захотелось покупаться. Посмотрите, посмотрите, как плыву я под водой, как я дрыгаю ногами, помогаю головой. Народ кричит с берега: Рыбы, рыбы, рыбы, рыбы, рыбы -- жители воды, эти рыбы, даже рыбы! -- хуже плавают, чем ты! Я говорю: Надоело мне купаться, плавать в маленькой реке, лучше прыгать, кувыркаться и валяться на песке. Мне купаться надоело, я на берег -- и бегом. И направо и налево бегал прямо и кругом. Уж я бегал, бегал, бегал и устал. Сел на тумбочку, а бегать перестал. О ТОМ, КАК ПАПА ЗАСТРЕЛИЛ МНЕ ХОРЬКА Как-то вечером домой Возвращался папа мой Возвращался папа мой Поздно по полю домой. Папа смотрит и глядит -- На земле хорек сидит. На земле хорек сидит И на папу не глядит. Папа думает: "Хорек -- Замечательный зверек, Замечательный зверек, Если только он хорек". А хорек сидел, сидел, И на папу поглядел. И на папу поглядел И уж больше не сидел. Папа сразу побежал, Он винтовку заряжал. Очень быстро заряжал, Чтоб хорек не убежал. А хорек бежит к реке От кустов невдалеке. А за ним невдалеке Мчится папа к той реке. Папа сердится, кричит И патронами бренчит, И винтовочкой бренчит, "Подожди меня!" -- кричит. А хорек, поднявши хвост, Удирает через мост, Мчится с визгом через мост, К небесам поднявши хвост. Папа щелкает курком, Да с пригорка кувырком. Полетел он кувырком И -- в погоню за хорьком. А ружье в его руках Загремело -- тарарах! Как ударит тарарах! Так и прыгнуло в руках. Папа в сторону бежит, А хорек уже лежит. На земле хорек лежит И от папы не бежит. Тут скорее папа мой Потащил хорька домой. И принес его домой, Взяв за лапку, папа мой. Я был рад, в ладоши бил, Из хорька себе набил, Стружкой чучело набил, И опять в ладоши бил. Вот пред вами мой хорек На странице поперек Нарисован поперек Перед вами мой хорек. ИГРА Бегал Петька по дороге,
 по дороге, по панели, бегал Петька по панели и кричал он:
 "Га-ра-рар! Я теперь уже не Петька,
 разойдитесь!
 разойдитесь! Я теперь уже не Петька. я теперь автомобиль". А за Петькой бегал Васька
 по дороге, по панели, бегал Васька по панели и кричал он:
 "Ду-ду-ду! Я теперь уже не Васька,
 сторонитесь! сторонитесь! Я теперь уже не Васька, я почтовый пароход". А за Васькой бегал Мишка
 по дороге, по панели, бегал Мишка по панели и кричал он: "Жу-жу-жу! Я теперь уже не Мишка,
 берегитесь!
 берегитесь! Я теперь уже не Мишка, я советский самолет". Шла корова по дороге,
 по дороге, по панели, шла корова по панели и мычала:
 "Му-му-му!" Настоящая корова с настоящими рогам и шла навстречу по дороге, всю дорогу заняла.
 "Эй, корова,
 ты, корова, не ходи сюда, корова, не ходи ты по дороге, не ходи ты по пути". "Берегитесь!" -- крикнул Мишка. "Сторонитесь!" - крикнул Васька. "Разойдитесь!" - крикнул
      Петька -- и корова отошла. Добежали, добежали до скамейки у ворот пароход с автомобилем и советский самолет, самолет с автомобилем и почтовый пароход. Петька прыгнул на скамейку, Васька прыгнул на скамейку, Мишка прыгнул на скамейку,
 на скамейку у ворот.
 "Я приехал!" -- крикнул Петька.
 "Стал на якорь!" -- крикнул
       Васька. "Сел на землю!" -- крикнул
      Мишка,- и уселись отдохнуть. Посидели, посидели на скамейке у ворот самолет с автомобилем и почтовый пароход, пароход с автомобилем и советский сам слет.
 "Кроем дальше!" -- крикнул
        Петька, "Поплывем!" -- ответил Васька, "Полетим!" -- воскликнул
      Мишка,-- и поехали опять.     И поехали, помчались
 по дороге, по панели, только прыгали, скакали
 и кричали:
 "Жу-жу-жу! " Только прыгали, скакали
 по дороге, по панели, только пятками сверкали
 и кричали: "Ду-ду-ду!" Только пятками сверкали
 по дороге, по панели, только шапками кидали
 и кричали: "Га-ра-рар!" ВЕСЕЛЫЕ ЧИЖИ Жили в квартире Сорок четыре Сорок четыре Веселых чижа:
 Чиж-судомойка,
 Чиж-поломойка, Чиж-огородник, Чиж-водовоз, Чиж за кухарку, Чиж за хозяйку, Чиж на посылках,
 Чиж-трубочист. Печку топили, Кашу варили Сорок четыре Веселых чижа:
 Чиж с поварешкой,
 Чиж с кочережкой,
 Чиж с коромыслом, Чиж с решетом, Чиж накрывает, Чиж созывает,
 Чиж разливает,
 Чиж раздает. Кончив работу, Шли на охоту Сорок четыре Веселых чижа:
 Чиж на медведя,
 Чиж на лисицу, Чиж на тетерку, Чиж на ежа, Чиж на индюшку,
 Чиж на кукушку,
 Чиж на лягушку,
 Чиж на ужа. После охоты Брались за ноты Сорок четыре Веселых чижа:
 Дружно играли:
 Чиж на рояле,
 Чиж на цимбале, 
 Чиж на трубе,
 Чиж на тромбоне,
 Чиж на гармони,
 Чиж на гребенке,
 Чиж на губе! Ездили всем домом К зябликам знакомым Сорок четыре Веселых чижа:
 Чиж на трамвае,
 Чиж на моторе,
 Чиж на телеге,
 Чиж на возу,
 Чиж в таратайке,
 Чиж на запятках,
 Чиж на оглобле,
 Чиж на дуге! Спать захотели, Стелют постели Сорок четыре Веселых чижа:
 Чиж на кровати, Чиж на диване, Чиж на корзине, Чиж на скамье, Чиж на коробке, Чиж на катушке, Чиж на бумажке, Чиж на полу. Лежа в постели, Дружно свистели Сорок четыре Веселых чижа:
 Чиж -- трити-тити, Чиж -- тирли-тирли, Чиж - дили-дили, Чиж - ти-ти-ти, Чиж -- тики-тики, Чиж -- тики-рики, Чиж тюти-люти, Чиж -- тю-тю-тю! МИЛЛИОН Шел по улице отряд - сорок мальчиков подряд: раз, два, три, четыре, и четырежды четыре, и четыре на четыре, и еще потом четыре. В переулке шел отряд сорок девочек подряд: раз, два, три, четыре, и четырежды четыре, и четыре на четыре, и еще потом четыре. Да как встретилися вдруг -- стало восемьдесят вдруг! Раз, два. три, четыре, и четыре  на четыре, на четырнадцать четыре, и еще потом четыре. А на площадь повернули, а на площади стоит не компания, не рота, не толпа, не батальон, и не сорок, и не сотня, а почти что МИЛЛИОН! Раз, два, три, четыре, и четырежды четыре, сто четыре на четыре, полтораста на четыре, двести тысяч на четыре! И еще потом четыре!
 все ВРУН
 - Вы знаете?
 Вы знаете?
 Вы знаете?
 Вы знаете? Ну, конечно, знаете! Ясно, что вы знаете!
 Несомненно, Несомненно, Несомненно знаете! -- Нет! Нет! Нет! Нет! Мы не знаем ничего, Не слыхали ничего, Не слыхали, не видали И не знаем Ничего! -- А вы знаете, что У? А вы знаете, что ПА? А вы знаете, что ПЫ? Что у папы моего Было сорок сыновей? Было сорок здоровенных - И не двадцать, И не тридцать,-- Ровно сорок сыновей!
- Ну! Ну! Ну! Ну! Врешь! Врешь! Врешь! Врешь! Еще двадцать, Еще тридцать, Ну еще туда-сюда, А уж сорок, Ровно сорок,-- Это просто ерунда! -- А вы знаете, что СО? А вы знаете, что БА? А вы знаете, что КИ? Что собаки-пустолайки Научилися летать? Научились точно птицы, - Не как звери, Не как рыбы,-- Точно ястребы летать! 
- Ну! Ну! Ну! Ну! Врешь! Врешь! Врешь! Врешь! Ну, как звери, Ну, как рыбы, Ну еще туда-сюда, А как ястребы, Как птицы, - Это просто ерунда! - А вы знаете, что НА? А вы знаете, что НЕ? А вы знаете, что БЕ? Что на небе Вместо солнца Скоро будет колесо? Скоро будет золотое -- Не тарелка, Не лепешка,-- А большое колесо! 
 - Ну! Ну! Ну! Ну! Врешь! Врешь! Врешь! Врешь! Ну, тарелка, Ну, лепешка, Ну еще туда-сюда, А уж если колесо -- Это просто ерунда! - А вы знаете, что ПОД? А вы знаете, что МОР А вы знаете, что РЕМ? Что под морем-океаном Часовой стоит с ручьем? 
 - Ну! Ну! Ну! Ну! Врешь! Врешь! Врешь! Врешь! Ну, с дубинкой, Ну, с метелкой, Ну еще туда-сюда, А с заряженным ружьем -- Это просто ерунда! -- А вы знаете, что ДО? А вы знаете, что НО? А вы знаете, что СА? Что до носа Ни руками, Ни ногами Не достать, Что до носа Ни руками, Ни ногами Не доехать, Не допрыгать, Что до носа Не достать! 
 - Ну! Ну! Ну! Ну! Врешь! Врешь! Врешь! Врешь! Ну, доехать, Ну, допрыгать, Ну еще туда-сюда, А достать его руками -- Это Просто Ерунда! КАК ВОЛОДЯ БЫСТРО ПОД ГОРУ ЛЕТЕЛ На салазочках Володя Быстро под гору летел. На охотника Володя Полным ходом налетел. Вот охотник И Володя На салазочках сидят, Быстро под гору летят. Быстро под гору летели -- На собачку налетели. Вот собачка, И охотник, И Володя На салазочках сидят, Быстро под гору летят. Быстро под гору летели - На лисичку налетели. Вот лисичка, И собачка, И охотник, И Володя На салазочках сидят, Быстро под гору летят. Быстро под гору летели - И на зайца налетели. Вот и заяц, И лисичка, И собачка, И охотник, И Володя На салазочках сидят, Быстро под гору летят. Быстро под гору летели - На медведя налетели! И Володя с той поры Не катается с горы. ИЗ ДОМА ВЫШЕЛ ЧЕЛОВЕК Из дома вышел человек С дубинкой и мешком
 И в дальний путь,
 И в дальний путь Отправился пешком. Он шел все прямо и вперед И все вперед глядел.
 Не спал, не пил,
 Не пил, не спал, Не спал, не пил, не ел. И вот однажды на заре Вошел он в темный лес.
 И с той поры,
 И с той поры, И с той поры исчез. Но если как-нибудь его Случится встретить вам,
 Тогда скорей,
 Тогда скорей, Скорей скажите нам. УДИВИТЕЛЬНАЯ КОШКА Несчастная кошка порезала лапу, Сидит и ни шагу не может ступить. Скорей, чтобы вылечить кошкину лапу, Воздушные шарики надо купить! И сразу столпился народ на дороге, Шумит, и кричит, и на кошку глядит, А кошка отчасти идет по дороге, Отчасти по воздуху плавно летит! ЧТО ЭТО БЫЛО? Я шел зимою вдоль болота В галошах, В шляпе И в очках. Вдруг по реке пронесся кто-то На металлических крючках. Я побежал скорее к речке, А он бегом пустился в лес, К ногам приделал две дощечки, Присел, Подпрыгнул И исчез. И долго я стоял у речки, И долго думал, сняв очки: "Какие странные Дощечки И непонятные Крючки!" ВЕСЕЛЫЙ СТАРИЧОК Жил на свете старичок Маленького роста, И смеялся старичок Чрезвычайно просто:
   "Ха-ха-ха
   Да хе-хе-хе,
   Хи-хи-хи Да бух-бух! Бу-бу-бу Да бе-бе-бе, Динь-динь-динь
   Да трюк-трюк!" Раз, увидь паука, Страшно испугался, Но, схватившись за бока, Громко рассмеялся:
   "Хи-хи-хи
   Да ха-ха-ха,
   Хо-хо-хо
   Да гуль-гуль!
   Ги-ги-ги
   Да га-га-га,
   Го-го-го
   Да буль-буль!" А увидя стрекозу, Страшно рассердился, Но от смеха на траву Так и повалился:
   "Гы-гы-гы
   Да гу-гу-гу,
   Го-го-го
   Да бах-бах! Ой, ребята, Не могу! Ой, ребята, Ах, ах!" ЦИРК ПРИНТИНПРАМ Невероятное представление. Новая программа Сто коров, Двести бобров, Четыреста двадцать Ученых комаров Покажут сорок Удивительных Номеров. Четыре тысячи петухов И четыре тысячи индюков
 Разом Выскочат Из четырех сундуков. Две свиньи Спляшут польку. Клоун Петька Ударит клоуна Кольку. Клоун Колька Ударит клоуна Петьку. Ученый попугай Съест моченую
 Редьку, Четыре тигра Подерутся с четырьмя львами.
 Выйдет Иван Кузьмич
 С пятью головами. Силач Хохлов Поднимет зубами слона
 Потухнут лампы,
 Вспыхнет луна. Загорятся под куполом Электрические звезды . Ученые ласточки Совьют золотые гнезда.
 Грянет музыка,
 И цирк закачается. На этом, друзья, Представление
 Наше
 Кончается. ПЛЮХ И ПЛИХ
  Глава первая Каспар Шлих, куря табак, Нес под мышкой двух собак. "Ну! - воскликнул Каспар Шлих.- Прямо в речку брошу их!" Хоп! взлетел щенок дугой -- Плих! и скрылся под водой. Хоп! взлетел за ним другой -- Плюх! и тоже под водой. Шлях ушел, куря табак. Шлиха нет, и нет собак. Вдруг из леса, точно ветер, Вылетают Пауль и Патер И тотчас же с головой Исчезают под водой. Не прошло и двух минут, Оба к берегу плывут. Вылезают из реки, А в руках у них щенки. Петер крикнул: "Это мой!" Пауль крикнул: "Это мой!"
- Ты будь Плихом!
- Ты будь Плюхом!
- А теперь бежим домой! Петер, Пауль, Плих и Плюх Мчатся к дому во весь дух.
  Глава вторая Папа Фиттих рядом с мамой, Мама Фиттих рядом с папой На скамеечке сидят, Вдаль задумчиво глядят. Вдруг мальчишки прибежали И со смехом закричали: "Познакомьтесь: Плюх и Плих! Мы спасли от смерти их!" "Это что еще за штуки?" -- Грозно крикнул папа Фиттих. Мама, взяв его за руки, Говорит: "Не надо бить их!" И к столу детей ведет. Плих и Плюх бегут вперед. Что такое? Что такое? Где похлебка? Где жаркое? Две собаки, Плюх и Плих, Съели все за четверых. Каспар Шлих, куря табак, Увидал своих собак. "Ну! -- воскликнул Каспар Шлях.- Я избавился от них! Бросил в речку их на дно, А теперь мне все равно".
  Глава третья Ночь. Луна. Не дует ветер. На кустах не дрогнет лист. Спят в кроватях Пауль и Патер. Слышен только Храп и свист. Плих и Плюх Сидели тихо, Но, услыша Свист и храп, Стали вдруг Чесаться лихо С громким стуком Задних лап. Почесав Зубами спины И взглянув С тоской вокруг, На кровати Под перины Плих и Плюх Полезли вдруг. Тут проснулись оба брата И собак прогнали прочь. На полу сидят щенята. Ах, как долго длится ночь! Скучно без толку слоняться Им по комнате опять,-- Надо чем-нибудь заняться, Чтобы время скоротать. Плих штаны зубами тянет, Плюх играет сапогом. Вот и солнце скоро встанет, Посветлело все кругом. "Это что еще за штуки!" -- Утром крикнул папа Фиттих. Мама, взяв его за руки, Говорит: "Не надо бить их! Будь хорошим, Не сердись, Лучше завтракать садись!" Светит солнце. Дует ветер. А в саду, Среди травы, Стали рядом Пауль и Петер. Полюбуйтесь, каковы! Грустно воют Плюх и Плих, Не пускают цепи их. Плих и Плюх в собачьей будке Арестованы на сутки. Каспар Шлих, куря табак, Увидал своих собак. "Ну! -- воскликнул Каспар Шлих. - Я избавился от них! Бросил в речку их на дно, А теперь мне все равно". 
 Глава четвертая Мышку, серую плутовку, Заманили в мышеловку. "Эй, собаки, Плюх и Плих, Вот вам завтрак на двоих!" Мчатся псы и лают звонко, Ловят быстрого мышонка, А мышонок не сдается, Прямо к Паулю несется. По ноге его полез И в штанах его исчез. Ищут мышку Плюх и Плих, Мышка прячется от них, Вдруг завыл от боли пес, Мышь вцепилась Плюху в нос! Плих на помощь подбегает, А мышонок прыг назад. Плиха за ухо хватает И к соседке мчится в сад. А за мышкой во весь дух Мчатся с лаем Плих и Плюх. Мышь бежит, За ней собаки. Не уйти ей от собак. На пути Левкои, Маки, Георгины И табак Псы рычат. И громко воют, И ногами Землю роют, И носами Клумбу роют, И рычаг, И громко воют. В это время Паулина, Чтобы кухню осветить, В лампу кружку керосина Собиралась перелить. Вдруг в окошко поглядела И от страха побледнела Побледнела, Задрожала, Закричала: "Прочь, скоты! Все погибло, Все пропало! Ах, цветы мои, цветы!" Гибнет роза, Гибнет мак, Резеда и георгин! Паулина на собак Выливает керосин. Керосин Противный, Жгучий , Очень едкий И вонючий! Воют жалобно собаки, Чешут спины И бока. Топчут розы, Топчут маки, Топчут грядки табака. Громко взвизгнула соседка И, печально вскрикнув "У-у-у!", Как надломленная ветка, Повалилась на траву. Каспар Шлих, куря табак, Увидал своих собак. "Ну! -- воскликнул Каспар Шлих. Я избавился от них! Я их выбросил давно. И теперь мне все равно!"
 Глава пятая Снова в будке Плюх и Плих. Всякий скажет вам про них: "Вот друзья, так уж друзья! Лучше выдумать нельзя". Но известно, что собаки Не умеют жить без драки. Вот в саду под старым дубом Разодрались Плих и Плюх. И помчались друг за другом Прямо к дому во весь дух. В это время мама Фиттих На плите пекла блины. До обеда покормить их Просят маму шалуны. Вдруг из двери мимо них Мчатся с лаем Плюх и Псих. Драться в кухне мало места. Табурет, горшок и тесто, И кастрюля с молоком Полетели кувырком. Пауль кнутиком взмахнул, Плюха кнутиком стегнул. Петер крикнул: "Ты чего Обижаешь моего? Чем собака виновата?" И кнутом ударил брата. Пауль тоже рассердился, Быстро к брату подскочил, В волоса его вцепился И на землю повалил. Тут примчался папа Фиттих С длинной палкою в руках. "Ну теперь я буду бить их!" -- Закричал он впопыхах. "Да,-- промолвил Каспар Шлих,-- Я давно побил бы их. Я побил бы их давно! Мне-то, впрочем, все равно" Папа Фиттих на ходу Вдруг схватил сковороду И на Шлиха блин горячий Нахлобучил на ходу. "Ну,-- воскликнул Каспар Шлих, - Пострадал и я от них. Даже трубка и табак Пострадали от собак!" 
  Глава шестая Очень, очень, очень, очень Папа Фиттих озабочен. "Что мне делать? - говорит. - Голова моя горит. Петер -- дерзкий мальчуган. Пауль - страшный грубиян. Я пошлю мальчишек в школу, Пусть их учит Бокельман!" Бокельман учил мальчишек, Палкой по столу стучал. Бокельман ругал мальчишек И как лев на них рычал. Если кто не знал урока, Не умел спрягать глагол, Бокельман того жестоко Тонкой розгою порол. Впрочем, это очень мало Иль совсем не помогало, Потому что от битья Умным сделаться нельзя Кончив школу кое-как, Стали оба мальчугана Обучать своих собак Всем наукам Бокельмана. Били, били, били, били, Били палками собак, А собаки громко выли, Но не слушались никак. "Нет,-- подумали друзья,-- Так собак учить нельзя! Палкой делу не помочь! Мы бросаем палки прочь". И собаки в самом деле Поумнели в две недели 
 Глава седьмая и последняя Англичанин мистер Хопп Смотрит в длинный телескоп. Видит горы и леса, Облака и небеса. По не видит ничего, Что под носом у него. Вдруг о камень он споткнулся, Прямо в речку окунулся. Шел с прогулки папа Фиттих, Слышит крики: "Караул!" "Эй,-- сказал он,-- посмотрите, Кто-то в речке утонул". Плих и Плюх помчались сразу, Громко лая и визжа. Видят: кто-то долговязый Лезет на берег дрожа. "Где мой шлем и телескоп?" -- Восклицает мистер Хопп. И тотчас же Плих и Плюх По команде в воду -- бук! Не прошло и двух минут, Оба к берегу плывут. "Вот мой шлем и телескоп!" -- Громко крикнул мистер Хопп. И прибавил: "Это ловко! Вот что значит дрессировка! Я таких собак люблю, Я сейчас же их куплю! За собачек сто рублей Получите поскорей!" "О! - воскликнул папа Фиттих,-- Разрешите получить их!" "До свиданья, до свиданья, До свиданья, Плюх и Плих!" -- Говорили Пауль и Петер, Обнимая крепко их. "Вот на этом самом месте Мы спасли когда-то вас. Целый год мы жили вместе, Но расстанемся сейчас". Каспар Шлих, куря табак, Увидал своих собак. "Ну и ну! -- воскликнул он,-- Сон ли это иль не сон? В самом деле, как же так? Сто рублей за двух собак? Мог бы стать я богачом, А остался ни при чем". Каспар Шлих ногою топнул, Чубуком о землю хлопнул Каспар Шлях рукой махнул. Бух! И в речке утонул. Трубка старая дымится, Дыма облачко клубится. Трубка гаснет наконец. Вот и повести
 Конец 
